Я хочу не быть нормальной

Панси всегда была очень смелой девочкой. Попробовать курить маггловские сигареты тайком, сбежать со скучных занятий, первой из всех признаться в любви Драко, получив предсказуемый отказ. Так уж вышло, что ему не нужны отчаянно влюбленные особы со стрижкой каре и поджатыми губами. Помнится, тогда они оба облегченно выдохнули: Малфой — потому что она не стала настаивать, а она… На душе после откровения стало значительно легче, и, оставаясь несменной участницей его свиты, она терпеливо наблюдала, как собственная одержимость сходит на нет. Влюбиться серьезно в двенадцать лет трудно, как ловить ветер. Они взрослели. Только забывая о том, что ты высокомерный подросток с тысяча и одной проблемой, начинаешь замечать людей вокруг. Паркинсон до смерти надоела показушная вражда, бесила чокнутая старуха Долорес Амбридж. То короткая юбка противоречила уставу, как и подведенные черным цветом глаза и комментарии не по теме посреди урока, то преподавательницу выводили из себя опоздания на две-три минуты. Все перечисленное раздражало, Панси сама знала, как жить «правильно» и могла постоять за свои взгляды, что стоило десятка упущенных баллов. Вдобавок, словно мало было всего прочего, «это» случилось снова. Панси Паркинсон угораздило влюбиться, как прыгнуть на услужливо подставленные под ноги грабли. Жаль, что с теперешними распорядками ей никто не достанет и пару сигарет. Дым бы помог собраться с мыслями. Или помог бы их найти. Сердце билось как сумасшедшее, выплясывая так, будто организм хорошенько сдобрили алкоголем. Состояние, когда тебя чуть ли не в воздух подкидывает от взгляда, прикосновения и смешка трезвостью рассудка назвать язык не поворачивался. Не самая красивая девочка с омерзительным характером, травившая многих здешних, — свою репутацию Панси оправдывала и отрекаться от нее не собиралась. И свои шансы на успех тоже оценивала здраво. Счет не в ее пользу, впереди в лучшем случае ничья. Курсе так на втором ее сравнили во всеуслышание с мопсом, и шутка пришлась по вкусу всем, особенно гриффиндорскому столу. Тогда самооценка не сломалась, нет, но треснула. Панси уяснила, что она не мечта каждого встречного, но сдаваться не собиралась. Ведь обаяние это не главное? Да и Гермиона не производила впечатление той, что бросится на шею к красавчику. Вкусы Гермионы в принципе та еще загадка, и стоит поломать голову, как подобраться к ней, не будучи треклятым стеллажом из библиотеки. О да, будь Панси жутковатой книжкой из запретной секции все было бы куда проще. Спустя час она оказалась бы под ее торопливым пальцами и жадным взглядом. К счастью, рецепт такого оборотного зелья ей известен не был. Иначе точно попробовала бы. Риск дело благородное, да и в любовных заморочках рискующим везет охотней. Глаза Гермионы Грейнджер загорались праведным огнем от очередною вопиющей глупости или несправедливости, озвученной в ее присутствии, и Панси боялась, что когда-нибудь так посмотрят и на нее. Проще умереть на месте. Или не признаваться вовсе… что с ее амбициями и плохим самоконтролем как-то равноценно. Она была далеко не уверена в том, что выживет, если попробует удержать весь эмоциональный шквал внутри. Панси противоречила сама себе, не понимая: или она сама такая ветреная, или подключилось самоедство. Накручивать себя постепенно, шаг за шагом протаптывая дорожки к нервному срыву — тоже в своем роде мастерство. Панси когда-то, будучи мелюзгой, совсем непопулярной в своем кругу общения, смогла стать подругой Малфоя как раз благодаря этому искусству. Да, потому что вытрепала себе нервы за одну единственную ночь и решила, что быть хуже попросту не может. От самоненависти к самоуверенности, кривая ее мировоззрения фактически насилует систему координат… Наверное, поэтому она снова решается на первый шаг. Наступает на то же самое и толкает себя вперед. Чокнутая. Поймать человека с другого факультета с нынешним расписанием было возможно только в столовой, в какой-нибудь ранний час перед завтраком. Слизеринцев сейчас упорно избегали, воротя носы так, будто те уже преклонили колена и целовали пяточки Амбридж. Непроходимые идиоты, равняющие всех под одну гребенку… Думала Панси, которая пять лет подряд фыркала вслед Гриффиндору, лишь завидев ненавистную расцветку нашивок. У нее просто аллергия на золото, тыкву и напыщенную доблесть — прямая тропинка в Слизерин. В любом случае, сейчас стереотипы казались чем-то хорошим. После признания Панси уже не смогут возненавидеть сильней. От пальцев Гермионы всегда пахло чернилами. С каждым шагом к ней, как к точке невозврата, мысли обо всех этих деталях становились навязчивее. С недавних пор та стала подбирать и закалывать непослушные волосы сзади, капать наверняка материнскими духами за уши. Теперь, когда она сосредоточенно писала ответы на тест или вчитывалась в ингредиенты очередного зелья, вьющиеся пряди не падали на лицо, не скрывали нахмуренные брови и строгий взгляд, поджатые губы. Панси на совместных занятиях едва удерживалась от того, чтобы не закричать про удар ниже пояса, что ее факультет теряет очки из-за слишком восхитительной мисс Грейнджер, от которой невозможно, ни под какими заклятиями и уговорами, оторвать взгляд. Панси не очень любила себя за то, что плохо разбиралась в чувствах и причинно-следственных связях своих поступков, однако уяснить успела: любовь для нее значительно сходится симптомами с лихорадкой. Приторность духов, которые теперь всегда шлейфом сопровождали ее, Гермионе не шли. Но Паркинсон все равно пробирала дрожь, стоило оказаться позади гриффиндорской всезнайки на какой-нибудь лестнице или в коридоре. Короткий вздох, запомнить каждую плавную линию, каждую нотку — запомнить ее. Девочку, которая стала ее новым кошмаром. Разве так можно? Жаль, видимо, это родительское упущение, недосмотр, ни мать, ни отец видимо просто помыслить не могли о таком, но Панси не учили обратному. Значит, быть настолько влюбленной в одну вредную девушку что-то вполне приемлемое. Если правила нет, то ты его не нарушаешь. Уизли давится своей капающей жиром куриной ножкой, а у великого и могучего Гарри Поттера как будто заклинило челюстной сустав — бедняжка никак не может закрыть рот. Смотреть на своих слизериновских сестер и братьев вовсе не хочется. Как-никак их новоизбранная староста прилюдно сходит с ума. Панси реакция окружающих приятна, но ждать ответа подруги этих двоих раздолбаев по-прежнему боязно. Сидевшая между ними Гермиона захлопывает книгу, забывая оставить закладку (Паркинсон уверена, что в той вообще нет необходимости, голова Грейнджер способна запомнить нечто большее трехзначного числа). Она поднимается, и как хорошо, что Амбридж по-прежнему задерживается, потому что Панси важно услышать ответ до того, как ее попытаются прогнать за полагающийся стол. «Эй, Грейнджер, ты просто шикарная девушка, серьезно. Ты должна об этом знать. Может, сходишь со мной на свидание?» Панси не знала, как сказать это правильно, чтобы не повторить судьбу Драко и не получить чисто по-маггловски в нос. Поэтому сказала все сразу, забывая, как задирала ее вместе с другими последние годы. Гермиона лишь изучает лицо стоящей напротив почти незнакомки, пытаясь понять, чего та добивается глупой шуткой, ставящей обеих в неловкое положение. И едва не отшатывается, видя искренне блестящие глазки, заливший щеки румянец. Мерлин, да та, кажется, смущена. Даже неловко, что они все вместе посмеивались за ее спиной, мусоля обидные клички… совсем как дети. Гермиона была слишком «собой» и не вспомнила, как на первом курсе таким же предметом насмешек была ее тяга к знаниям. Она не злопамятна, иначе как бы смогла простить Рона и Гарри? Кому из них неприятнее? Кажется, что Рону, когда Гермиона неожиданно улыбается и протягивает Паркинсон руку, и Уизли возмущенно шепчет Гарри про помощь всем униженным и оскорбленным. Кое-кто взял себе в привычку сердобольность и облик матери Терезы, упустив, что ученица змеиного факультета — не замухрышка-эльф, ей не нужна поддержка и акции для освобождения, у них у обеих есть выбор. По его мнению, единственный возможный выбор, кроме разных сторон и вражды, нейтралитет. Банальное ничего Паркинсон никогда не устраивает, и Рону везет, внимание сейчас сконцентрировано не на нем. Она привыкла не только делать первый шаг, но и кусать тоже. Змей нельзя раздражать и львиц, о, это видно по суровому выражению личика, тоже. Лучшей ученице Хогвартса не сдались отношения, амурные игры, не в тот момент, когда каждый из них на волосок от смерти, что подчеркнули события прошлого года, подвели кровавой жирной чертой. Она ни разу не влюблялась сильно и тем паче не заглядывалась в сторону девочек. То, что ей предлагают сейчас, вздор. Воздух в столовой густеет, атмосфера за столом такая, как будто с неба послышаться раскаты грома и всех накроет куполом ливня. Столько аргументов отправить Панси восвояси с ее дикими, безрассудными и неправильными до чертиков мыслями. Она сама до мозга костей неправильная, кричит интуиция. Вот только опасности инстинкт самосохранения не чувствует. То, как Панси смотрит на нее, практически пугает (очаровывает и вызывает массу вопросов, на самом деле). Ведь Гермиона, впрочем, и на парней никогда особенно не заглядывалась … Грейнджер вскидывает подбородок, улыбаясь слабо и блекло, неуловимо приподнятые уголки губ. Чем же так занимательно прекрасна эта серая мышка?.. В них обеих достаточно противоречий, чтобы найти контакт. — Хм. Может, сначала прогуляемся… в Хогсмид, или куда тебе хочется? Вот только я тебя совсем не знаю, для, — кривит губы, слово выдавливается с сопротивлением, оно не приходило прежде на ум, — «свидания». Но если ты хочешь пообщаться чуть больше, я не имею ничего против, конечно. Давай, — если только не в ущерб учебе, хотела закончить она, но мысль и так завершенная. С такой поправкой она будет звучать еще убедительнее, а этого хотелось бы избежать. О каком свидании между ними может идти речь?! Просто Гермионе немножечко интересно, как всегда. Поэтому налет сарказма на ее словах так слабо выражен, от чего полностью игнорируется собеседницей. — Глупенькая, такое времяпрепровождения и называют свиданием. Но я учту, что сначала у тебя в приоритете общение. У Панси залитые розовым цветом щеки, шея и даже лоб, и она едва удается сдержаться от желания завизжать на весь помпезно огромный зал.

***

Разумеется, Гермиона не собиралась начинать ничего подобного, что включало себя отказ ходить на глупые свидания. Много проблем, от трезвости ее головы зависит успех дел, от которых в свою очередь зависит существование привычного мира. Она не говорила всерьез тогда в зале, и два лучших друга прекрасно это поняли. Или поверили двухчасовым убеждениям Грейнджер, ведь это проще, чем принять обратное. Ваша лучшая подруга при вас приняла признание влюбленности от врага-соперницы, а это то же самое, что согласиться встречаться с Малфоем. Проблема в том, что всего этого не понимала Паркинсон. Она увязалась, как хвостик, преследуя по пятам в попытках уточнить время и место их первой встречи тет-а-тет. Ненормально. Возможность свидания с Панси нависла как дамоклов меч, и все же отступаться от данного слова не просто не по-гриффиндорски, — противоречит принципам, которыми Гермиона старалась жить. Предавать свое мировоззрение ради какой-то зазнайки со Слизерина? Не в этой жизни. К тому же, она всегда думала, прежде чем что-то сказать вслух, ляпнуть согласие случайно — абсурдно. Видимо, предположил Гарри спустя пятнадцать минут, как только мантия Панси скрылась в дверном проеме столовой, Гермиона хотела показаться ей сильной, не стушеваться. Но так ли на самом деле? Теперь эта пухлощекая вредина может надеяться… на что конкретно? Прячась от всего и вся, Гермиона уселась в дальнем закутке библиотеки. Здесь никого, здесь удается думать самостоятельно. Она согласилась, и как бы ее не трясло от сомнений и страхов сейчас, все-таки это было «да». Голова Грейнджер — копилка знаний обо всем на свете, кроме вопросов, касающихся отношений. Ей нравилось общаться с определенными людьми, проводить свободное время с ними, но что следует после дружеских объятий и смешков? Во всезнающей голове не укладывалось. Это как пропасть с темным, неизведанным дном (а с таким она уже сталкивалась и в прошлый раз не побоялась на то самое дно упасть, хотя была гораздо младше). Гермиона знает, как поступать правильно, но сейчас ее непредсказуемым способом от правильности влечет куда-то в сторону, и она боится отступиться, рухнуть в ту бездну под ногами, припорошенную листвой. Изумрудно яркой. Она готова поклясться, что не видит, куда шагает. Ощущение, будто после оглашение результатов после экзамена, когда узнаешь, где допустила ошибку, глупую. На самый легкий вопрос, где всегда полагался один ответ. Панси непохожа на Виктора Крама и тем более на Рона, и Гермиона не готова признать, что ей хочется попробовать. Что эта девушка может оказаться вторым правильным ответом, что у нее онемели ноги при разговоре с ней, и живот сводило от страха сказать «не то». Лишнее слово оттолкнуло бы, правда? Гермиона не готова признаться, что ее воодушевляет напор Паркинсон, будто бы та видит ее брешь, понимает, куда надо биться, чтобы дверь открыли. Ее с детства приучили, что как бы она не кичилась прочитанными книгами, впереди по плану слащавая влюбленность в прекрасного принца, свадьба, «родственная душа» на белом коне. Как признаться, что ты подыгрывала общепринятым байкам, и в глубине души никогда не интересовалась принцами? Возможно, ее окружали не те, неважно. Здесь, в укромном успокоительно одиноком уголке врать бессмысленно. От того ли хочется схватиться за протянутую ладонь одной случайной принцессы… Только никому не надо знать. Зато Панси готова признаться во всем, всему миру и за двоих. Она все чаще ловит ответные взгляды, с которыми, необходимо признать, одно удовольствие случайно пересекаться посреди совместных занятий или на ужине, где необычайно тихо. И ей плевать, что после устроенного цирка она вылетела из компании приближенных их блондинистого принца, да и прочие одноклассники воротили аристократские носы. К издевкам со стороны трех факультетов удалось привыкнуть довольно быстро, и еще один ситуации не меняет. Пугала разве что Амбридж, ведь если та запретит вылазки дальше Хогварста и ужесточит охрану, все ее надежды поскорее скакнуть на «новый уровень» в отношениях рассыплются прахом. Какой там новый уровень, если Гермиона не уверена, как правильно пишется фамилия Панси, та сказать не могла. Они решают действовать одновременно. Гермиона соглашается окончательно, Рон хочет разорвать слизеринку как истинный рыцарь, получивший оскорбление, Панси обещает встретить во дворе в пять. Гарри силится понять происходящее. Какого дьявола, когда на дворе пять минут до Апокалипсиса? Избранного мальчика в кои-то веки никто не слушает, все вдруг вспоминают, что они в первую очередь не мессии и не апостолы, а всего-навсего подростки, чуть-чуть выкарабкавшиеся за границу эгоцентризма (проблем по-прежнему тысяча и одна). У Паркинсон на подведенных губах (от всего ее умелого и яркого макияжа Гермиона чувствует себя все менее уверенно) такая же броская улыбка. От этого алого блика на бледном лице нельзя оторваться, особенно при разговоре, от по-змеиному аккуратных белых зубок. В них наверняка есть яд, но так как у девушки сегодня удивительно прекрасное расположение духа, все в безопасности. Выходит, каждый учащийся так или иначе похож на животное своего герба, или это просто совпадение, стереотипы? Неважно. Гермиона набирается храбрости, позволяет взять себя под руку и старается не наступать на хвост. Осторожность выветривается первым снегом, в ней необходимости нет. В «Трех метлах» тихо, расслабляет не сливочное пиво, а смех. Ее смех. Так думает каждая из них, неосознанно наклоняясь ближе, и удивляясь обоюдно: почему столько лет вражда двух заносчивых мальчишек разводила их на баррикады? Оказывается, столько лет каждая из троиц шутила за спиной каждой из девушек безосновательно. Панси думает, что в своей привычке умничать, Гермиона обворожительна. В Панси, кроме самоуверенности и спесивости, тоже нет ничего плохого. Ведь брат Рона, Перси, тоже бывает заносчив, и это не делает его плохим ни на йоту, почему здесь это должно работать иначе? Гермиона начинает потихоньку понимать, как глупо делить весь Хогвартс, всех вообще, на черное и белое, глазу нужно время, чтобы окончательно привыкнуть к полутонам. Вероятно, она ошибается, но принимает дружбу Панси, ведь в окружении так часто грубых, нелепых ребят ей не хватало подруги. Панси приобнимает Гермиону за плечи, и это не будет попыткой начать что-либо серьезное прямо в ту же секунду, это скорее отчаянная потребность в доверии. Гермиона смущенно улыбается в кружку. Прижавшаяся Панси не замечает, как пачкает воротник ее рубашки помадой, добавляя на утро лишних и бессмысленных допросов.

***

Второе свидание, а Панси считает это именно свиданием и ничем другим, дается с усилиями, которых она не прикладывала в первый раз. Все дело в том, что Гермиона тушуется под давлением тех двоих, имена которых без нецензурных наречий и прилагательных мысленно произнести аристократке не удается, и дает задний ход. Трусость. Зубы сводит от понимания чуждого самой себе слова. Подруга — это прекрасно, думает на утро Гермиона, но уж лучше она будет болтать с Джинни о неинтересном ей квиддиче, чем пожертвует друзьями. Так выходит по ультиматуму, который напоминают советы и предостережения. И если Гарри на самом деле как-то все равно, он обеспокоен другими проблемами, то Рон, видимо довольствуясь свободным временем, не может от Грейнджер отлипнуть. Ее же не посещают мысли отвернуться от них в самый ответственный момент? Продолжая общение с подружкой Малфоя, кто знает, какой выбор она сделает в сражении? Кто окажется важней? Даже нововведения Долорес не помогают, мальчикам вообще-то полагалось держаться подальше от девушек, но это же Уизли, его словно ничего не берет. А Панси в буквальном смысле начинает кусать от обиды локти, в конце концов, если она была не уверена в своей влюбленности раньше, то после того вечера окончательно убедилась. Ей хочется быть рядом с Гермионой. Оставшийся мир абстрагируется и блекнет, сминается и вылетает в распахнутое окно испорченным черновиком. За Панси выбирали столько лет, что ее мутит от чужих подсказок. Любое очень важное мнение — поперек горла, до тошноты, все до единого, но кроме одного. Кроме одной. Надо узнать, что на уме у самой Гермионы, ведь ей точно хочется ровно того же. Панси поняла это по тем неуклюжим теплым объятиям, в которые ее заключили на улице, спасая от промозглого осеннего ветра. «Дуреха. Зачем ты надела это платье в такую погоду?» Потому что я хотела быть самой красивой, для тебя, но у Паркинсон для такого честного ответа не хватает смелости. Это буквально их первая ссора, потому что Грейнджер чертовски умна и не видит смысла в подобных рискованных украшательствах, даже на первом свидании, и да, черт возьми, она произносит именно это слово! Это. Самое. Восхитительное. Слово. От которого у Панси подкашиваются ноги. Сколько бы не следовало за этим поправок, сказанное не перечеркнешь острием пера, разве что остается стереть из самой памяти. Грейнджер называет встречу «свиданием». Первое недопонимание заканчивается переплетенными обветренными пальцами и тихим смехом. Обычно Панси смеется звонко и на всю округу, но тут пытается подстроиться под спутницу, чтобы исполнить заветную мечту романтичных грез шестилетней малышки — звучит с избранницей в унисон. Панси верит, надеется, что ее тоже выбрали. Поэтому второе свидание обязано состояться, чтобы там не успели внушить на ее счет. «Астрономическая башня, в полночь. И не попадись никому на глаза!» Панси с сомнением дотрагивается до упавшей на ее стол записке, но та не исчезает, пальцы цепляются за осязаемую бумагу, а не проходят сквозь мираж. От удивления рука дрогнула, пересыпав порошок имбиря. Баллы? Да забирайте все, пусть уходят в минус. В груди сердце в каком-то приступе молотит о ребра, умоляя о капле успокоительного. Или о стакане огненного виски. В кабинете зельеварения нет ни первого, ни второго, и чтобы как-то себя усмирить, обойдясь без обмороков и визга, Панси подпрыгивает на месте. По взгляду Драко кажется, что он в шаге от того, чтобы ее проклясть или перевернуть содержимое котла. Ей все равно, она не верит своему счастью. А после еще неделю не верит в мягкость и ягодный привкус чужих губ. Выбор Гермионы после затяжных самокопаний сделан в ее пользу, но не в пользу «подруги», на этой должности остается Джинни Уизли. И за это стоит поблагодарить все существующие высшие силы. Панси с невысказанным удовольствием путается пальцами в чужих кудрях, она и не знала, что поцелуй нечто настолько прекрасное. К слову, при поцелуе совсем не мешают носы, как представлялось, а вот ватные ноги — ужасно, приходится сначала присесть на холодный пол. Сначала? Да, потому что потом кого-то из них, особенно осмелевшую, угораздило уронить на себя другую, переплетя руки, ноги… сверху чудесным образом оказалась Панси. Гермиона краснеет сильнее, чем когда оказалась вынуждена танцевать на глазах у всех с Крамом. И, понабравшись у новой приятельницы, шипит, когда холодные ладони пробираются под мантию. Любопытно. Приятно. Приятно все — от чужого тепла, до табачного привкуса, который тяжело игнорировать, который свидетельствует о том, что Панси добивается своего в любом раскладе. Но она пока не готова. И Панси слушает, подчиняется, потому что верит: впереди достаточно времени. А потом начинается война, и Панси Паркинсон отходит на задний план, поверившая в то, что вся ее жизнь разрушена до основания. И ничего уже не собрать снова.