Я хочу не быть нормальной

— Помнишь, как ты чуть не вышла замуж за Уизли? — Панси звякает вымытыми столовыми на кухне, укладывая их в ящики. — О, да, конечно. Тебе напомнить, что ты была замужем? За обычным человеком? — Зато брак с магглом был лучшим способом отпугнуть от себя всех школьных приятелей и родню. Когда я женилась на тебе, им всем было откровенно плевать на мою личную жизнь. Иначе они бы и тебя попытались сожрать, — Панси кидает в горячий шоколад мгновенно тающий маршмеллоу, подхватывает кружку, направляясь к кутающейся в плед Гермионе. Передает десерт и сама садится к ней на диван, откидывая голову на услужливо подставленное плечо. Глухо трещит камин. За окном метель, но благодаря подкинутым дровам и не без помощи магии в комнате почти душно. В ответ девушка хмыкает, понабравшись подобных манер явно не за гриффиндорским столом, и кладет поверх ладони любимой женщины свою. В самом деле. Теперь они предоставлены только самим себе, как предательницы своего прошлого, в том числе и друг друга, о чем вовсе не хочется вспоминать. Сколько времени потратилось зря? Или так и должно было случиться, чтобы юношеская влюбленность переродилась во что-то зрелое? В конце концов, на втором этаже, в соседней от их спальни комнате мирно посапывает дочь Паркинсон, Мирта. Ей, страшно подумать, уже целых семь, и как два года она перестала называть Гермиону «тетушкой», и не вспоминает о существующем где-то далеко-далеко отце. У нее две матери, ей достаточно любви и заботы их обеих, чтобы наполнить жизнь новыми воспоминаниями. И господи! Грейнджер (Грейнджер-Паркинсон если на то пошло, но двойную фамилию они привыкли упоминать только в каких-нибудь юридически важных документах и официальных письмах) всерьез самая умная женщина в обоих мирах и любой другой вселенной, если смогла объяснить четырехлетней крохе, почему такие отношения — абсолютно нормально, почему так должно быть. Прошло так много лет, а Панси продолжает с трудом верить своему счастью. Гермиона аналогично считает его целиком заслугой Панси, ее упертой наглости, сотворившей чудеса. После войны с Тем-Кого-Все-Еще-Не-Любят-Называть-Вслух факультет Слизерин и все его учащиеся оказались в опале, кинуть в них оскорбление старался каждый второй, даже ничего не знающие толком первогодки. Те, кто переметнулись на сторону темных сил. Вызывать отвращение одной зеленой нашивкой на мантии, не представившись. Что там было про равнять всех под один шаблон? Будто с криком шляпы у тебя в сознании складывался определенный паттерн поведения, и жить иначе ты не мог. Не давали шансов, освистывая и морща носы. Панси же припоминали, как она требовала выдать Гарри Поттера, не задумываясь о том, кого на беду громкоголосая девушка пыталась выгородить и защитить в тот момент, потому что одна кучерявая бестия избрала чересчур опасный путь. Да, который в итоге смогла выдержать и пройти от и до, но тогда ничего не было известно и не имело значения. В период сразу после войны ей было трудно, но рядом оставались такие же никому ненужные Блейз и Драко, с учетом того, что фамилия Малфой стала в ряд с самыми непочтительными оскорблениями надолго. Они отвернулись вслед за родителями, услышав о ее выборе. И, понятно спустя годы, слава богу, ведь скажи они хоть что-то из тех тирад, посвященных ее бывшему мужу, о Гермионе — ее бы отправили в Азкабан за двойное убийство и использование непростительных. Кажется, Панси все такая же непредсказуемая и порывистая в своих решениях, как когда, сверкая обручальным кольцом на пальце и с двухлетней дочерью на руках, подбежала к золотому трио, встреченному посреди улицы. Случайно. От таких случайностей пора бы начинать верить в судьбу, не так ли? Что вертелось в голове, когда она боком оттолкнула обнимающего свою невесту Рона, известно одному создателю. Только помнится злость и обида, как будто это не она сразу после Хогвартса поспешила обручиться с наиболее приличным человеком, чтобы поскорее забыть обо всем. Прижимая ребенка, Панси только и нашла силы высказать: «Не выходи за него. Он того не стоит». Помнится, она это практически прошипела, но не столько от ненависти, грызущей изнутри, сколько от душащих слез. Все рухнуло. Тогда, в башне, и сейчас она изрезала обе руки, вцепившись зачем-то в осколки. Она сбежала, прежде чем кто-то успел возмутиться, схватить за свободно развивающийся рукав платья, удивиться совсем маггловской одежде и дочери. Ей стыдно было смотреть в глаза им всем. Кто же знал, что знакомая вдоль и поперек Миона окажется не только сообразительной, но и такой же внезапной со своими выборами? Как когда согласилась на первое свидание. Или когда поцеловала в астрономической башне. Они ни разу не говорили прежде друг другу заветного «я люблю тебя». Выразили это теперь сполна, когда ввалились в гостиную Панси после долгих объяснений и препирательств в коридоре. Гермиона не понимала, куда Паркинсон (или на тот момент обладательница жутко тривиальной фамилии Джонсон) запропастилась, почему не отвечала на письма, с чего объявилась так внезапно, как будто только и караулила их у свадебного магазинчика. Панси объясняла в тысячный раз, что сюда просто не долетали совы, что она ничего не знает о той лавке, куда направлялась компания. Как выяснилось, Гермиона собиралась покупать платье для церемонии бракосочетания. Не купила, вместо этого крупно поссорилась с Роном. А Панси просто устала стирать с горячих щек слезы и унимать то и дело норовившие стукнуть ее в грудь ладони, эта истерика портила всю разрывающую от осознания радость. Они еще любят, каким-то волшебным образом. И Гермиона никогда не станет Уизли. Целоваться они научились более сносно, чем когда были пятнадцатилетними. И обе оказались готовы к тому, что блузка Гермионы чудовищным образом помнется, а руки Панси запутаются в наспех стянутой домашней футболке. Они изучали друг друга, кончиками пальцев, губами, целиком и до каждой упущенной детали. Наконец-то. У Гермионы больше не было когнитивного диссонанса, у Паркинсон-миссис-Джонсон был неограниченный запас сигарет. На этом все остались счастливы. — Знаешь… А я назвала в честь тебя дочь, — сказала Панси, выпуская сигаретный дым и стряхивая пепел мимо переполненной пепельницы, точно на журнальный стол. Руки все еще дрожали и отказывались подчиняться. На ее теперь сухие и искусанные губы не легла бы сносно ни одна любимая помада. — Глупость, правда? В честь соперницы, какая ерунда, мне думалось. Теперь все выглядит куда глупее. — Правда? — Грейнджер смущенно поправляет ремень на брюках, ей чертовски стыдно за случившееся, но она не сожалеет. Чтобы образумить и успокоить саму себя, она целует усеянное родинками плечо. — Как ее зовут? — Мирта.* — Паркинсон, какая же ты все-таки идиотка, — Гермиона не может сдержать смеха, и в то пойманное за хвост мгновение они, наконец-то, смеются точь-в-точь, одинаково, не пытаясь подстроиться. Получается непроизвольно. Муж был на дежурстве, он не знал, что завтра ему скажут о решении подать на развод, без какой-либо возможности объясниться. К тому времени она уже все решит… Или решат за нее поцелуи, объятия и, черт возьми, укусы, которых никак нельзя было ожидать от тихони и серой мышки. Видимо, ожидание настаивалось слишком долго. Панси сцеловывает шоколадный привкус с губ жены. Поговаривают, Гермиона никогда не ошибается. И она, хочется верить, тоже.