Западня

Никем не любимый ребёнок перестаёт быть ребёнком: он лишь маленький беззащитный взрослый © Ж. Сесброн

Дэмиен ушёл влево — над головой просвистело, брызнули во все стороны щепы, и чужой клинок увяз в давно прогнившем дверном косяке. Всего на мгновение, но ему было достаточно и этой малости: лезвие вошло под ребра — неглубоко (сил, чтобы протиснуть лезвие меж пластин, просто не хватило), но противник всё равно взревел. — Сдохни!.. Чёртов!.. Крысёныш!!! На каждый выдох пришлось по удару. Дэмиен, стиснув зубы, отступал: дальше шёл коридор — длинный и узкий как кишка, и уворачиваться, юлить больше не получалось, только принимать удары на себя. Ладони быстро онемели, и из наручей разве что искры не высекали. — Да!.. Сдохни!.. Же!.. Наконец! Дэмиен не тратил драгоценный воздух на такую чушь, как слова — вместо этого он, изловчившись, швырнул себя в атаку. Из неудачного положения, не выровняв дыхания, не погасив толком инерции от принятого удара… Нелогично, неправильно, и потому непредсказуемо в той степени, в которой он сам не распознал бы подобный манёвр. Отбил бы? Наверняка, но тут, наконец, сказалась разница в мастерстве — противник оплошал. Расшатанные пластины с лязгом разошлись, плоть вязко хлюпнула, пропуская лезвие. Человек захрипел, содрогнулся всем телом и начал заваливаться на пол. Выпавшее из ослабевших рук оружие протестующее зазвенело, но спустя пару мгновений тоже затихло. Дэмиен прислушался к собственным ощущениям: пальцы предательски дрожали — запоздалый откат от выброса адреналина, но это ещё ничего: футболка в районе лопаток взмокла, пропитавшись кровью, и затылок изрядно саднило. Это не его — он сам протащился по полу, уходя с линии атаки, и потом, в бою, приходилось постоянно напоминать себе об этой боли: забудешься, переоценишь себя, а потом отработанный до уровня рефлексов приём сорвётся, собственное тело поведёт в сторону, и всё — таков бесславный конец! Напоследок Дэмиен огляделся: голые обшарпанные стены, изувеченные «наскальной живописью» местных, груды пустых бутылок в углах, и в завершении — труп, покоящийся поверх пропахшего мочой пола. Нет, последний не выбивался из общей картины: мёртвых здесь находили так часто, что им никто уже не удивлялся, но даже если бы соседи вдруг опомнившись, бросились бы звонить в полицию, то не смогли бы связать и двух слов. В воздухе отчётливо ощущался приторно-сладкий аромат дурной травки. Дэмиену пришлось возвращаться, потому что в пылу схватки он увёл противников вверх на целых два пролёта. Между вторым и третьим этажом покоился приятель последнего и самого умелого бойца: кинжал, оставленный в глазнице, уже пропал, карманы были вывернуты наружу, а кожаная куртка снята, но брошена здесь же, на лестнице (видимо, подшитые изнутри пластины отбили у местных желание утаскивать такую тяжесть). Талия встретила его у двери их комнаты. Дэмиен принялся лихорадочно осматривать одежду матери (брызги крови имелись, но явно не её), и, поймав насмешливый взгляд, даже не смутился. Имеет право на беспокойство. — В порядке, мой хороший? — Дождавшись настороженного взгляда (что ещё за «мой хороший»?!), она махнула рукой в сторону чёрного хода. — Забирай самое необходимое, встретимся в сквере. Дэмиен кивнул. Сумку с вещами брать не стал (она, неразобранная, так и осталась под кроватью), только нашарил в темноте толстовку. Плотная бесформенная ткань гадко рыжего цвета скрыла под собой наручи, в рукав удобно улёгся короткий кинжал. Пока выбирался, дважды на кого-то наступил и чудом не поскользнулся. В коридоре его уже поджидал едкий запах бензина. Немного задело, что мама не доверила ему заметать следы, но цепляться к подобному было бы мелочно, оставалось смириться. Чёрный ход вел в глухой закоулок. Пробираться пришлось по памяти, потому что света не было от слова «совсем»: с трех сторон возвышались слепые стены (единственное окно было стыдливо заколочено). В темноте у порога кто-то тяжело и хрипло дышал — то ли больная собака, то бродяга, решивший заночевать прямо на куче мусора. Где-то за баками возились крысы. Под ногами пронзительно захрустело битое стекло, и холодный ночной воздух попытался было залезть под одежду. Дэмиен невольно поежился и прикрыл голову капюшоном. Город принял его в свои объятья. Дэмиен ненавидел Готэм. Ненависть эта жила в нём сколько он себя помнил, другое дело, что она как бы расслаивалась во времени, делилась на три неравных периода, по-своему ярких и по-своему болезненных. Изначально Готэм воплощал в себе вместилище человеческих пороков — наиярчайшее проявление человеческой скверны, как она есть, и ненависть к городу была как бы освещена осознанием своего долга. Долга Дэмиена, как воина клана, как наследника клана, как проводника его воли. Готэм должен был пасть, подобно тому, как пал когда-то Карфаген — в назидание всему человеческому роду. Но смириться со своей участью город не захотел. Вместо того чтобы с благодарностью принять очищение через смерть, город выплюнул навстречу клану своё пропитанное скверной детище и, по совместительству, главную ошибку Рас аль Гула — его бывшего ученика. Город сделал ставку на Бэтмена. Дэмиен остановился перед большой лужей. Уличный фонарь высвечивал в отражении силуэт — до отвратительности маленький и хрупкий. После смерти дедушки ненависть к Готэму деформировалась: понятие долга — холодное и чистое, отошло на второй план, рассудок затопила обжигающая слепая ярость — до кровавой пелены у глаз, до глухого обессиленного рычания. Ненависть, казалось, могла лишить рассудка, и, как вскоре выяснилось, не его одно. Клан, и без того обескровленный столкновением с Готэмом, схлестнулся в бессмысленной бойне с самим собой. Мама потом невнятно скажет «борьба за власть» и солжёт, потому что воинов клана не волнует власть как таковая, власть — это тоже проявление человеческой скверны. Всё казалось какой-то глупой ошибкой, но ровно до того момента, как Дэмиену пришлось трясущимися руками вытаскивать свой кинжал из тела собственного телохранителя. Для ошибки всё зашло слишком далеко. — Слышь, сопля, а ты чё там залип?.. Силуэт в отражении лужи раздражённо передёрнул плечами. Незачем было останавливаться на освящённом пятачке: вид одинокого путника под фонарём моментально притягивает всю окрестную шваль. Но умные мысли в голову приходят только задним числом, увы. — Простите?.. Его брали в кольцо. Как-то на редкость неумело, зато нарочито вальяжно. Можно было ещё уйти, ведь, в конечном счете, от него не ожидают подобной резвости, но Дэмиен остался. Потому что отступать перед собственной ненавистью всегда так несладко. — Тебе, сопля, не говорили, что гулять в это время небезопасно, а? Вожак — тощий, замызганный и наглый, с такой же тощей козлиной бородкой. Ему могло быть и двадцать, и все сорок пять — алкоголь, казалось, выел из него понятие возраста. На отёкшем лице жёлто и бессмысленно блестели глаза. — Почему небезопасно? — Дэмиен улыбнулся. Рука привычно нащупала потеплевшую рукоять клинка. Раньше он бы не посмел пачкать оружие в крови подобного отребья (гнилое мясо в пошитых из кожи мешках!), но то — раньше! Четыре прошедших дня извратили образ врага до неузнаваемости. Толстая потная ладошка ухватила его сзади за плечо. Дэмиен дёрнулся, делая вид, будто пытается вырваться: пусть вся свора подберётся поближе. Он вгонит лезвие в подмышку толстяку и ещё до того как тушка рухнет, полоснёт козлиную бородку. Вопрос о мастерстве теперь сводился лишь к тому, чтобы не дать подняться шуму. — Хей, посмотрите!.. — единственная девица в компании восторженно хихикнула и призывно замахала руками. Дэмиен обернулся, хотя, в общем-то, и без того знал, что могло привлечь её внимание. Над домами высился столб дыма. Густой и уродливый, высвечиваемый багровыми всполохами, он напоминал гигантский моток пряжи, расползающийся по ночному небу. Дэмиен успел уйти на пару кварталов севернее, но странным образом ему на секунду показалось, будто запах горелого мяса догнал его даже здесь. Желудок содрогнулся, и желчь подкатила к горлу. — Пошли позырим, а?.. — азартно прошепелявил кто-то сбоку. — А этого?.. — Да ну его! — А вдруг там уже легавые? — Толстяк за спиной обильно потел. Дэмиен не удержался и презрительно фыркнул: похоже, продолжительные марафоны не были чьей-то сильной стороной, ага-ага. Но трусливый ропот жирной черепахи на остальных не произвёл впечатления. Козлиная бородка дёрнул мордой: — Ладно, пойдёмте! — и уже к Дэмиену: — Ты просто не представляешь масштабы своего везения. Дэмиен мог бы с этим утверждением поспорить, но только насмешливо скривил губы (в груди клокотала не выплеснутая злоба, но отмывать потом от их дрянной крови одежду — увольте!). Свора исчезла в подворотне, и ему оставалось беззвучно чертыхаться вслед: вот он, Готэм, как есть! Его ненавидеть, всё равно что в дерьме копаться!.. Третья и заключительная стадия ненависти, Дэмиен готов был поклясться, не имела ни формы, ни цвета, зато отчётливо отдавала запашком тухлых яиц. Весь остаток пути он себя поторапливал (будет очень унизительно, если вдруг окажется, что маме ещё и пришлось ждать его!), но нет. Волновался зря. Сквер пустовал, только ветер гонял по асфальту мелкий мусор. Это место хранило в себе следы отчаянных попыток городского муниципалитета облагородить один из беднейших районов. Фонтан был первой и последней его культурной достопримечательностью и по совместительству братской могилой для сотен пустых бутылок. По слухам, он не смог проработать даже двух месяцев… И да, Дэмиен собирал слухи. Полезной информации как таковой они, в конечном счете, не принесли. В основном люди жаловались на власть: социальные выплаты маленькие, выпивка дорогая, а полицейские слишком наглые!.. О Бэтмене говорили много, но, увы, без толку — всё это больше смахивало на городской фольклор. Пару вполне правдоподобных эпизодов ему поведала девушка Брайнера (случайная соседка по ночлежке), и корнями они уходили в ту далёкую эпоху, когда она была ещё девушкой Кевина, а сам Кевин подвязался в одну из банд брать банки. Взять они успели аж целых ничего, половину людей положили в столкновении с охраной, ещё десяток — с полицией, зато к оставшимся везунчикам той же ночью пришёл Бэтмен (звучало всё это как несмешной анекдот, но Дэмиену хватило тактичности не улыбаться). — Ростом он был футов семь с половиной, не меньше, — Девушка Брайнера-Кевина говорила быстро, когда волновалась, — и закован в рыцарскую броню. Пуленепробиваемую! — Гм… — …и глаза у него светились как фары! И ещё Кевин говорил, что голос у него такой металлический, знаешь, как скрежет машины. — Они разговаривали? — Дэмиен, несмотря на абсурдность рассказа, даже заинтересовался. — Да! — Девушка взбудоражено тряхнула рыжей чёлкой. Она сама по себе была некрасивой, но вот волосы — чудо! Густые такие, с медовым отливом (Дэмиен украдкой пробовал подобрать сравнение, не получалось). — …они отбивались, но толку-то? У Кевина нога сломана, его приятель без сознания, а Бэтмен его за шкирку как котёнка и такой: «Отвечай, кто назначил вам время?» И голос у него, знаешь, жуткий такой, нечеловеческий! Дэмиен задумался. По-хорошему следовало бы поговорить с самим Кевином, но его, насколько Дэмиен уже знал из разговоров, в скором времени пришили свои же. И где теперь, спрашивается, искать свидетелей? — Я вот что думаю, — карие глаза напротив даже зажмурились от удовольствия, — Бэтмен никакой не человек! Точно тебе говорю!.. Дэмиену оставалось криво улыбаться: искать во всём происки неких сверхъестественных сил — вечный удел слабых людей. Девушку свою Брайнер бил нещадно, как, впрочем, бил до этого Кевин, и как били её ещё раньше (до того, как она стала чьей-то девушкой), в доме пьяницы-отца. Думать о том, что однажды обидчикам воздаться, было, очевидно, её единственным утешением. Дэмиен отыскал скамейку и устроился на ней. За кованой решёткой, некогда крашенной чёрной краской, а ныне облупившейся, тяжело и влажно шелестели заросли кустарника. Можно сколько угодно воображать, будто город пронизан вниманием некого всемогущего существа, которое видит всех и каждого, но это из разряда паранойи. Бэтмен — человек, и как человек он смертен. Проблема в другом: Дэмиен был самым перспективным учеником Рас аль Гула, в то время, как Бэтмен — лучшим. Небо над Готэмом было чёрным без просвета: ни звёзд, ни луны — сплошная зияющая бездна. Смотреть в него было как-то тоскливо и холодно. Затылок всё ещё саднило. Можно было не напрягаться: убийца дедушки рано или поздно сам бы пришёл за ним. Тот, кто лишил клан его главы, явится и за наследником. Но тратить время на ожидание, когда можно свести счёты в поединке — это почти трусость, а трусом Дэмиен никогда не слыл. Портило расклад и другое: встрече предстояло свершиться на подконтрольной Бэтмену территории. Сомневаться в том, что крыса знает все ходы-выходы со своей личной свалки, по недоразумению названной городом, было бы глупо. И как результат, Дэмиен продолжал терять шансы на победу… Но у него, конечно, тоже есть козырь: тот, кто низводит собственную жизнь до простого ресурса, всегда имеет перед целью преимущество. Встретить грудью оружие, самому напороться на лезвие, если это позволит вцепиться в горло врагу!.. «А роста хватит-то, — внезапно оскалился внутренний голос, — вцепиться в горло?» Дэмиен едва не зарычал от бессилия. Фонарей на весь сквер было с десяток, но работали полтора: один всё никак не мог определиться — то тускнел, то разгорался, и когда в его мерцающем апельсиновом свете на пару мгновений возникла и тут же исчезла знакомая фигура с копной рыжих волос, Дэмиен только мысленно возмутился: «И что не спится? Совсем чувство самосохранения атрофировалось — здесь днём-то для таких, как она небезопасно!» Взглядом он привычно уткнулся в трещины на асфальте, и даже когда шаги приблизились, не повернулся. Потому что чтение нотаций не для него. Взрослые люди сами несут ответственность за свои поступки, в противном случае жизнь их не стоит и ломаного гроша. — Прости, я не сильно задержалась? Он не дёрнулся, когда прозвучал мамин голос, даже не шелохнулся. Хотя удивиться — удивился: это насколько нужно было устать, чтобы перепутать собственную мать с кем-то другим? Стыд-то какой! — Нет, — он запоздало покачал головой, — всё хорошо? Дэмиену что-то не понравилось, что-то кроме досады на себя (ах, как он злился!), но Талия выглядела довольной собой, и можно было даже разглядеть шальной румянец на щеках. — Знаешь, милый, произошло знаменательное событие, — её глаза торжественно заблестели в темноте, — на огонёк заглянул мой старый знакомый! Чувство неправильности, нарастающее в груди, вспыхнуло и истлело. Дэмиен шумно втянул носом воздух, улавливая запах гари, шедший от одежды матери. Желудок дёрнулся в ставшей уже привычной судороге. Девушка с рыжими волосами просто не могла оказаться в сквере. И не потому что это было бы неразумно с её стороны, и не потому что новый «муж» не отпустил бы её, нет. Всё было проще: к тому моменту, как Дэмиен пришёл сюда, девушка Брайнера (впрочем, как и сам Брайнер, как и все обитатели ночлежки) была уже мертва. Талия, не дождавшись расспросов, недовольно сложила руки на груди. — И как результат, — сказала она важно, — у нас на завтра назначена встреча. Ты тоже приглашён. Дэмиен рефлекторно кивнул. Ему, в общем-то, было плевать на этих людей: с большинством из них он даже не пересекался (большинство из них и нельзя было назвать людьми). Он не жалел воинов собственного клана, так какого, спрашивается, чёрта он должен жалеть случайную знакомую?.. — Я хочу познакомить тебя с твоим отцом! — Талия выложила последний козырь и, не дождавшись никакой реакции, как будто замялась: — Ему можно доверять... Встретитесь, поговорите. Он тебе может город показать… Дэмиен словно очнулся: — Зачем? — А что ты кроме здешних бараков видел? — Талия поощрительно улыбнулась. — Готэм на них не замкнулся. А твой отец родом из этих мест, и, уверяю тебя, лучше него город никто не знает!.. Дэмиен окончательно скис: родство с этой проклятой всеми богами свалкой — наихудшее, что он мог бы для себя пожелать. — …а он был одним из самых талантливых учеников твоего дедушки! Жаль их пути разошлись, да, но с талантливыми учениками такое часто происходит. — Взгляд Талии мечтательно затуманился: — … но до чего же красивый, статный, а какие глаза!.. Движимый каким-то смутным чувством Дэмиен прильнул к матери. Крепко прижался, уткнувшись головой в районе груди, и плевать, что от её одежды по-прежнему пахло гарью. Тонкие изящные пальцы зарылись ему в волосы, откинув за спину капюшон. Несмотря на свою блудливую женскую натуру, Талия ни на секунду не сбилась с выбранного пути: не щадила ни воинов своего клана, ни случайных свидетелей, нашла союзника там, где казалось им не на кого положиться. Может, и с Бэтменом сражаться будет мама? С таким подходом у неё больше шансов. Глупо отрицать то, что он не имеет права на поражение. На кону не только его жизнь, его честь и репутация, нет. Мама была плотью и кровью врага Бэтмена, и если тот захочет (а следует ли сомневаться?) закрыть вопрос о кровной мести, то явится сначала за ней. Отныне — никаких сожалений, и ни капли сомнения! Дэмиен спалит весь город к чертям, если потребуется!.. — Вы друг другу понравитесь, — довольно мурлыкнула Талия. — Я тебе обещаю.