Эй, Микки!

      Микки всю ночь снятся лабиринты из чемоданов, коробок, сумок, свёртков и прочей хераборы, в которую люди обычно пакуют вещи. Дорогие и дешёвые, пыльные и чистые, с международными бирками и без — он ходит по узким, заваленным хламом коридорам и знать не знает, что он должен найти и куда выйти. Прошлявшись всю ночь непонятно где, просыпается он не то чтобы отдохнувшим: башка трещит будто с похмелья, а солнце слепит.       — У тебя перфоратор есть? — вместо пожелания доброго утра спрашивает Мэнди, когда он выходит на кухню, и Микки останавливается.       Она стоит спиной к нему, а перед ней на сковороде что-то аппетитно шкворчит. Он редко когда завтракает, но сегодня как по заказу просыпается чувство голода. Впервые за несколько лет Микки чувствует себя нормальным: он отработал неделю, а в выходной день проснулся в собственной квартире, по которой разносится запах жареного бекона и тостов. И это действительно настолько нормально, что Микки встряхивает головой.       Только вопрос в идиллическую картину не вписывается.       — Решила просверлить пару-тройку дыр в своём орангутанге? — зевнув, хрипло спрашивает он.       — У меня за входной дверью уже который год стоит упакованный карниз, пылью давно зарос. Повесь и не ворочайся по утрам.       — Сначала карниз, а потом что? Коврик у унитаза, декоративные бутылки на кухню и подушечки на диван? — ворчит он, пытаясь попасть ногой в штанину домашних брюк. — Иди нахер, Мэнди, я тут устроил берлогу, а не гнездо свил.       — Я выкинула просрочку из твоего холодильника, — проигнорировав его, продолжает она. — В апельсине уже зародилась новая цивилизация, готовая вот-вот захватить твою квартиру. Надеюсь, мусор из контейнера уже вывезли, не хочу иметь никакого отношения к порабощению планеты.       Она продолжает болтать о какой-то ерунде, снуя между плитой и кухонным столом, за который Микки уже успел усесться. Или улечься, с какой стороны посмотреть, потому что он, то и дело зевая, уронил голову на руки и пытается доспать.       — Нажми кнопку на кофеварке, — чуть громче просит Мэнди. — Кстати, у тебя кофе почти кончился, на пару раз осталось. Вообще я написала список и приклеила его к входной двери.       Это утро выглядит почти по-семейному.       Она посыпает яичницу тёртым сыром, когда в дверь стучат. Мэнди сразу как-то вся подбирается и будто уменьшается в размерах, застывает на месте. Дружок её вчера барабанил от души, а этот стук почти деликатный, но Микки всё равно гостей сегодня не ждал.       — Мы соседей снизу не заливаем? — на всякий случай уточняет он.       — Полчаса назад не заливали, — чуть слышным шёпотом отвечает Мэнди. — В дверь должен бить фонтан, чтобы за это время что-то так сильно изменилось.       Микки кивает и выходит из кухни. Аккуратно сдвигает дверцу шкафа, достаёт из ящика пушку и снимает с предохранителя. Только после этого быстро поворачивает замок и распахивает входную дверь.       — Доброе утро, — широко улыбается Галлагер и поднимает на уровень глаз два стаканчика с кофе. — Я тут бегал неподалёку и дай, думаю, загляну, ты же сам сказал, что мы всё сегодня обсудим.       — Галлагер, я бы даже если бегал неподалёку от твоего дома, всё равно бы к тебе не заглянул, потому что в душе не ебу, где ты живёшь, — устало отвечает Микки и, сунув пистолет обратно в ящик, трёт глаза.       — Вест-Джарвис, 2029, — с готовностью сообщает тот. — Второй этаж, направо по коридору первая дверь.       — Это миль десять отсюда.       — Так говорю же, бегал неподалёку, — терпеливо повторяет Галлагер. — Можно я зайду?       — Нет, — сухо говорит Микки, приваливаясь плечом к косяку и складывая руки на груди. — Я не один.       Галлагер так быстро меняется в лице, что Микки становится его жаль. Опять. Такое ощущение, будто он специально этим пользуется! Микки вдруг соображает, что стоит напротив Галлагера в одних штанах, а тот вылизывает взглядом то ли руки, то ли грудь, хер его разбери.       Блядь. Ещё две минуты, и Микки, плюнув на всё, втащит его в квартиру и втрахает в свой матрас.       Он принципиально молчит, продолжая в упор смотреть на Галлагера, который, похоже, так и не определился, чего хочет больше: войти или сбежать прочь, потому что Микки не один. Ему почти становится интересно, что сейчас у того в голове. Не всё же одному Микки фантазировать.       Выходные идут по пизде.       — Микки, всё в порядке? — кричит из кухни Мэнди, и глаза Галлагера становятся ещё шире, того и гляди из орбит вывалятся в кофейные стаканчики.       — В порядке! — не переставая выжигать дыры в забрызганном бледными веснушками лице, отзывается Микки.       Галлагер переминается с ноги на ногу и молчит. Вот сейчас бы Микки превосходство своё ощутить, но нет, вместо этого ему становится стыдно, так что он закатывает глаза и отходит в сторону.       — Затекай.       — А ты уверен, что...       — Не уверен, но если подумаю ещё, ты скатишься с лестницы. Ещё вопросы?       Вопросов предсказуемо не возникает, и Микки удовлетворённо хмыкает. Галлагер в его квартире субботним утром. С новым днём, блядь.       — Иди на кухню, мы садимся завтракать.       Приглашение запоздало: Йен уже там и таращится во все глаза в сторону.       — Йен Галлагер! — слышит Микки голос Мэнди и понимает, что не столько день, сколько вся его жизнь могут, определённо могут стать хуже, чем он думал в предыдущий момент.       — Мэнди Филипс? — недоверчиво переспрашивает Галлагер, и Микки вообще перестаёт понимать, что происходит.       Следующие пару минут вопросы задавать всё равно бесполезно, потому что эти двое обнимаются и орут наперебой: Микки начинает казаться, что, если он уйдёт, никто и не заметит. Одно «но»: это всё-таки его квартира. А Мэнди, кажется, совсем забыла, что готовила завтрак. Микки переводит взгляд с неё на Галлагера и обратно, забирает из рук последнего кофе — тот и не замечает — и, сняв крышки, переливает в кофейник.       Микки гостей обычно не принимает, так что с посудой у него негусто, в том числе и с чашками: две стоят в сушилке над раковиной, а вот за третьей приходится лезть в нижний ящик. Лежит она там с того момента, когда Микки уронил на неё нож, сколов край, и вот вдруг понадобилась.       О том, что себе он ставит именно её, а напротив тарелки Галлагера — ту, из которой всегда пьёт сам, он предпочитает не думать. Себе дороже.       Мэнди наконец спохватывается и раскладывает по тарелкам яичницу, а потом, глядя на Галлагера, спрашивает:       — Тебе как всегда? — и, подмигнув, добавляет ему в тарелку жареный лук и чёрный перец.       Как всегда.       Охуительно.       А у Галлагера руки кривые, потому что он, отпив кофе, тянется за сахаром и просыпает его мимо чашки. Со стола собирает в подставленную руку, а с ободка слизывает языком. Надо перестать на него смотреть, потому что желание попросить Мэнди погулять становится сильнее. В Галлагере явно какая-то внутренняя шлюха живёт, потому что всё, что он делает, настолько нагло провоцирует, что держать себя в руках становится всё тяжелее.       — Вы откуда друг друга знаете? — спрашивает он первое, что приходит на ум, и суёт в рот кусок яичницы.       — Работали вместе года... сколько, три назад? — прикидывает Мэнди.       — Да, около того, — кивает Галлагер, поворачиваясь к Микки. Между их коленями сейчас даже лист бумаги не пройдёт. — Я посуду драил в кафехе, где Мэнди работала официанткой.       До этого момента Микки был уверен, что Галлагер — белоручка, каких поискать. И он понятия не имеет, почему это вдруг вообще играет какую-то роль, как и то, что колено Галлагера касается его собственного, а чашку Микки он обхватил обеими руками.       Микки кажется, что весь этот сахар скрипит у него на зубах, неимоверно раздражая. Галлагер выглядит так, будто главная цель его жизни — поставить галочку напротив фамилии «Милкович», и в любых других условиях Микки был бы не против, но не сейчас. Он ненавидит, ненавидит, когда его водят за нос.       — Вот как? — вскидывает брови он. — Выходит, до работы со мной ты работал с Мэнди?       — Да, — радостно кивает Галлагер. — И вы знакомы! Здорово!       — Как, кстати, подружились вы? — прищуривается Мэнди. — Я вас ни разу вместе не видела.       — Он мой начальник, — опережает поток фантазий Микки.       — Ясно, — тянет она, хотя особенно похожим на человека, которому всё ясно, не выглядит. Но больше вопросов не задаёт: неплохо, видимо, успела узнать Микки.       Разговор явно не клеится, но Микки никаких усилий к этому уже не прилагает, все умолкают сами собой. Он молча молотит челюстями яичницу, Галлагер пялится на него исподлобья и иногда улыбается, а Мэнди разглядывает стену. Иллюзия семейного утра трещит по всем швам.       — Я пойду, — неловко говорит Галлагер через несколько минут и стекает со стула.       — Позавтракать заглянул? — хмыкает Микки. — Дома не кормят?       Тот отчаянно сопит и, поблагодарив Мэнди, плетётся к двери, а Микки со вздохом идёт за ним. Тот успевает пройти полпути до лестницы, когда Микки его окликает, и Галлагер с готовностью оборачивается.       — Я по поводу работы вечером позвоню, да? — спрашивает, расправляя плечи.       — Нет, — обрубает Микки. Уголок рта Галлагера свирепо дёргается. — Работу мы обсудим в понедельник. В рабочее время, Галлагер.       — Ты мне это сказать хотел? — огрызается он.       — Нет, — качает головой Микки и добавляет: — Сунь свои планы себе в жопу, сделай одолжение. Хорош нарезать вокруг меня круги, пока это не стало напрягать кого-то ещё, кроме тебя и меня.       Галлагер приосанивается, а потом дёргает плечом и, сунув руки в карманы, уходит.       — Сука, твою мать, — чертыхается сквозь зубы Микки, потому что свободы никакой не почувствовал. Хотя стоило бы, учитывая, что только что рубанул за собой навязчивый хвост.       Этого только не хватало.       — Это он тебе всю неделю настроение поганит, что ты дома вечно сидишь с такой рожей, будто тебе кочерга раскалённая анус прижигает? — не переставая намывать тарелки, спрашивает Мэнди, когда он возвращается в квартиру.       — Отъебись, Мэнди.       — Не моё дело?       — Именно, блядь, — цедит он.       Она слишком уж понимающе ухмыляется, перекрывает кран и, ухватив с собой горсть арахиса, падает на диван. Включает телевизор и утыкается взглядом в экран, где два льва раздирают на куски антилопу. И канал ведь не переключает, хотя в жизни этой хуйнёй не интересовалась.       — Всё ещё не моё дело, но Йен нормальный парень, — между делом замечает она. — А дебилом выглядит, потому что клеить не умеет. На его хер претендентов всегда хватало, он обычно только выбирал. Всегда так было.       — Похуй.       — И ты ему, видно, реально в душу запал, раз он так старается.       — Всё ещё похуй, — повторяет Микки.       — Что за мудак, — закатывает глаза Мэнди и переключает канал.       Наконец-то. Лучше уж «Чужих» в сотый раз пересмотреть, чем думать обо всём, что она тут наболтала.       Только вот не думать не выходит. Он ненавидит до трясучки всю эту херню вроде кофейных стаканчиков по утрам и сигареты на двоих, его каждый раз перекашивает, когда он видит что-то такое в жизни или в вечерних мелодрамах, которые вошли в его жизнь вместе с Мэнди. И Галлагер бесить должен, потому что всем собой сейчас олицетворяет то, что Микки так раздражает.       А не бесит. Не получается на него злиться, хотя на талант оттолкнуть от себя это никак не повлияло. И это теперь жрёт изнутри, потому что оттолкнуть Галлагера — это всё равно что леденец отобрать у ребёнка. И слова Мэнди осели где-то над желудком, крутят его, вены передавливают. «Он обычно только выбирал. Всегда так было».       Микки бы сам его никогда не выбрал. Потому что разные, потому что он живёт в ебучей воронке, и один-единственный шаг не туда — всё вокруг затянет, а наружу не выбраться. Он никогда об этом и не думал. Его устраивает его жизнь, и трахать парня, который в неё никак не вписывается, он не собирается. Потому что Микки уже сложно послать его нахер, а что будет дальше, он представлять не возьмётся. Секс может обойтись слишком дорого.       И нет, Микки не из тех, кто после траха заглядывает в глаза и планирует совместную жизнь. Но ещё он не из тех, кто позволяет угощать себя кофе, и не из тех, кого должен клеить Галлагер.       Люди делятся по сортам, и назвать Микки даже второсортным — нехуёвое такое преувеличение. Галлагер другого сорта. Он из тех людей, кто к тридцати годам делают охерительную карьеру — блядь, его в двадцать два назначили на должность начальника, — а оставшуюся жизнь живут в своё удовольствие на барыши от вложенных сил и времени. Микки хорошо зарабатывает, но в будущее смотрит без оптимизма. Нет у него причин быть оптимистом, он знает жизнь в самом дерьмовом её проявлении и выше своей головы прыгнуть не стремится.       Да, Микки — грёбаный эгоист, но он не для того налаживает свою жизнь, чтобы спустить её в унитаз. Хватит с него. У него есть Мэнди, и ему достаточно, потому что они вылеплены из одного теста. Микки, правда, не совсем понимает, как она-то умудрилась с Галлагером подружиться, если только не решила перекроить свою жизнь на сто процентов.       О том, что блядский Галлагер может быть не таким, каким Микки его себе представляет, он думать не хочет. С ним что-то не так, но выяснять он не будет.       Он встряхивает головой и идёт в душ.       В его жизни и так достаточно херни.