Эй, Микки!

      Никогда в жизни у Микки не было желания становиться боссом. Наверняка потому, что на Терри он работает с того самого момента, как решил взять себя в руки и изменить свою жизнь. Это как если бы Терри был его отцом: в этом случае Микки вряд ли бы когда-то решился завести собственных детей. Пример вроде как считается нормой, а ты видишь эту норму изнутри и готов слать её ко всем хуям.       Дело не в этом. Не в том, что Микки хочет занять его место.       Дело в том, что Микки не хочет подчиняться Галлагеру. Не потому что он сопляк, а работает Микки дольше — потому что это Галлагер. Блядский Галлагер, который гоняет кофе в модных кофейнях и клеит всё, что шевелится. Ну какой из него босс?       Тишину кабинета разрывает почти синхронное «Ух» — то ли все выдохнули, узнав, что приезд Терри не грозит, то ли удивлены назначением. Раздаются редкие хлопки, Деб восторженно взвизгивает, а Микки кисло улыбается и идёт курить. Почти сразу слышит следом звук хлопнувшей двери и быстрые шаги, а потом — оклик:       — Эй, Микки! — и тут же его хватают за руку.       — Эй, Галлагер, — отзывается он и, остановившись, оборачивается.       — Ты можешь называть меня Йеном? Знаешь, странно и неуважительно обращаться к боссу по фамилии.       У Микки кулаки буквально чешутся, настолько хочется вмазать по самодовольной физиономии, но вместо этого он растягивает губы в улыбке.       — Конечно, Йен, — выделяет едко, и тот меняется в лице.       — Это была шутка, — говорит тише.       — Охуенно смешная, — кивает Микки и, выдернув руку из цепких пальцев, идёт дальше.       Достаёт на ходу сигареты и закатывает глаза, когда понимает, что Галлагер идёт следом.       — Дашь сигарету? — спрашивает негромко и почти заискивающе, и Микки протягивает ему пачку, которую тот сразу возвращает обратно. — Последнюю не возьму.       — Как хочешь.       Микки опирается задом на подоконник, и Галлагер застывает напротив, сверля его взглядом, и молчит. Желанием выяснять, зачем он к нему прилепился, Микки не горит, поэтому спокойно курит, пока Галлагер не подаётся ближе — Микки откровенно залипает на неровные рыжие ободки вокруг зрачков, которые вдруг оказываются совсем рядом, — и не втягивает сквозь зубы выдохнутый Микки дым.       Блядь.       — Я предлагал тебе сигарету.       Было бы охуительно, если бы внутри он был так же спокоен, как звучит его голос, но это не так, потому что Галлагер опять выглядит шлюхой.       — Я не знаю, почему Ви назначила меня.       — Я знаю, — пожимает плечом Микки, выдыхая в сторону, подальше от Галлагера: он вообще-то не железный. — Потому что я сказал, что для человека, начавшего с нуля, ты очень многого достиг за эти три года. И что ты, конечно, косячишь, но исправляешь косяки так быстро, что замечают их только айтишники и я, потому что мы с тобой работаем с одними и теми же поставщиками, и мне приходят все твои уведомления.       — Но ты злишься, — резюмирует Галлагер, — потому что западло работать под тем, кого когда-то учил.       — Ты пропустил слово «началом».       — Что?       — Западло работать под началом того, кого когда-то учил, — терпеливо поясняет Микки. — Работать под тобой я не собираюсь.       — Ну, пассивы обычно не особо и старательные.       Брови Микки взлетают вверх против его воли, и он скептически смотрит на Галлагера.       — Только не говори, что ты актив.       Галлагер опять смотрит на него с обидой: то ли от вчерашнего разговора о кофе ещё не отошёл, то ли оскорбился, что это не очевидно. Микки никогда об этом и не думал, но если бы пришлось, он бы ни за что, ни за что на свете не сказал, что Галлагер — актив. За три года, что они знакомы, он, безусловно, заматерел, но выглядит до сих пор как ухоженная принцесска. Может, просто признавать не хочет, что подставлять свою жопу ему нравится куда больше, чем драть чужую? Его право, в общем-то.       — Могу доказать, — бурчит он.       — Меня начинают заёбывать твои навязчивые идеи, Галлагер, — закатывает глаза Микки и, растерев окурок о край подоконника, пальцем закапывает его поглубже в цветочный горшок. — Ты то долги отдаёшь до самозабвения, то до члена моего добраться пытаешься. Или это всё шестерёнки одного плана?       — Ёбаный параноик, — качает головой Галлагер.       — Что есть, то есть, — не отрицает Микки. — Видишь, ты уже начинаешь узнавать меня лучше. Готов поспорить, ещё несколько фактов, и ты наконец осознаешь, что не для меня твоя роза цвела.       Он походя хлопает Галлагера по плечу и выходит из курилки, но тот отставать, кажется, не собирается. И если поначалу Микки считал это забавным, то теперь откровенно бесится. Потому что да, он грёбаный параноик, и он в душе не ебёт, чего пытается добиться от него Галлагер.       — Какого хуя ты ещё от меня хочешь? — шипит он, толкая того спиной в стену, когда он берётся за его плечо. — Засунь свой язык в жопу — это не приглашение, Галлагер, в собственную жопу, — и сиди молча до тех пор, пока не вылижешь начисто все тринадцать футов собственных кишок, понял?       В коридоре полумрак, но Микки уверен, что заметил, как блеснули яростью глаза Галлагера. Правда, успокаивается он почти сразу, хоть и видно, что спокойствие даётся ему нелегко: по лицу ходят желваки.       — Я хочу от тебя помощи, больше ничего, — передёргивает плечами он и выворачивается из-под руки Микки, который, оказывается, до этого самого момента прижимал его к стене.       Сердце Галлагера в ладонь колотилось совсем уж по-птичьи.       — Какой помощи? — сводит брови Микки.       — Ты вряд ли знаешь больше меня, но умеешь находить общий язык с поставщиками в разы лучше. Уж не знаю, как ты это делаешь, но это не моя забота. Мне понадобится твоя помощь, и мы вытянем отдел туда, куда Терри и не снилось. Пожалуйста, — добавляет тише.       И чёрт бы побрал Микки, но рыжий уёбок опять смотрит на него своими щенячьими глазами, а Микки с трудом сдерживает рвущееся из неведомых глубин согласие. Отказать совесть не позволит.       Но Галлагер этого, конечно, не узнает. Микки тоже профессионально наматывает чужие нервы на собственный кулак.       — Завтра обсудим, — как может сухо говорит он.       Галлагер хмыкает.       — У тебя или у меня?       — Блядь, и давай без вот этих гейских шуточек, окей? — снова заводится Микки.       — Ты сам сказал про завтра, Мик. А завтра суббота.       Ёбаный свет, думает про себя Микки, разворачиваясь и демонстрируя Галлагеру фак. Ему палец в рот не клади. Хотя видит бог, Микки бы положил, чтобы проверить все новообретённые таланты.       Блядь. Кажется, он достиг дна.       

* * *

      Казалось бы, настроение пятничным вечером после окончания рабочего дня должно быть получше, но не сегодня. Микки настолько погружён в себя, что чуть не въёбывается лбом во вращающиеся двери на первом этаже, и только это заставляет его собрать остатки самообладания.       Блядский Галлагер.       Микки так и не может понять, что вдруг так изменилось на этой неделе, что он уже почти успел привыкнуть к лишним мыслям. И ладно бы просто к мыслям, но у него в голове ржавый уебан то на коленях, то напротив лица дым втягивает. Его никогда в жизни не клеили, так что он знать не знает, как это выглядит, но что-то ему подсказывает, что примерно так и выглядит. Только Галлагера ему в жизни не хватало. Лучше уж собаку завести, невелика разница.       Подъездную дверь он всё-таки замечает и распахивает с такой силой, что она ручкой бьётся о штукатуреную стену и пулей отлетает обратно, засадив Микки по пояснице ручкой. Ёбаный в рот. Четыре этажа, и он наконец окажется дома, откуда вообще носа не кажет все выходные. Боже, благослови доставку еды и продуктов.       По длинному коридору четвёртого этажа разносится ритмичный стук. О ремонте вроде никто не предупреждал, а если бы так барабанили ему в дверь, Микки бы в жизни не открыл: к ней лучше не подходить, если она вот-вот слетит с петель. К такой бесславной кончине Микки определённо не готов. Не после всего пережитого и явно не в двадцать четыре.       Он почти не удивлён, когда понимает, что барабанит в дверь квартиры Мэнди её подпалённый дружок. Внутри волной поднимается ярость, и Микки никак не может попасть ключом в замок, когда его вдруг окликают:       — Эй, коротышка!       Он медленно оборачивается и вскидывает брови.       — Ты это мне, человек-кувалда?       — Где Мэнди? — басит тот, поворачиваясь к нему и подходя ближе.       Микки крепче сжимает ключи.       — Какая, блядь, Мэнди?       — Не выделывайся! Из этой квартиры, — здоровяк кивает на дверь.       — Ты приехал из какой-то деревни, где все друг друга знают? — обманчиво мягко интересуется Микки и улыбается. Мысленно он пытается доораться до Мэнди и убедить её прилепиться тощим задом к дивану, а не нестись открывать дверь, заслышав копошение в замке. — Тут город. Большой такой город, если ты не заметил, где дружить с соседями — правило дурного тона. Моё знакомство с моими, к примеру, ограничивается тем, что я голоса их слышу из-за стен каждый вечер. Твоя Мэйси, кстати, стонет довольно артистично.       — Мэнди.       — Мне по-хуй, — раздельно произносит Микки, — ты ещё не сообразил, батончик протеиновый?       Тот только молчит, играя мышцами, а потом подходит ещё ближе, остановившись в полушаге от Микки, и угрожающе начинает:       — Если узнаю, что ты её покрываешь...       — Ебало завали, — резко обрывает Микки. — Ещё одна угроза, и я нафарширую тебя свинцом так, что к тебе столовые приборы всех жителей твоей глухомани примагнитит, усёк? Я не слышу!       — Ты дохера смелый для того, кто до моей челюсти даже в прыжке не дотянется.       — Ты себя переоцениваешь.       — Нахуй пошёл, гном!       — Дружище, — ахает Микки, — ты меня сейчас практически проклял! Обычно на мой ходят. Но ладно, я буду знать, кого винить, если незапланированно лишусь анальной девственности.       — Тебе бы язык укоротить, — немного спокойнее говорит верзила.       — Тебя бы всего укоротить, — весело подмигивает ему Микки. — Не морозь кишки: пасть захлопни и уёбывай отсюда, маффин шоколадный, пока я копов не вызвал.       — Да я тебя...       — Я непонятно говорю? Хуями иди с кем-нибудь на улицу меряйся. Или со стриптизёрами в гей-клубе, в котором ты вышибалой работаешь. Со мной не надо, итоги тебе не понравятся. Я вообще не понял, почему ты до сих пор здесь?       Половина Микки, если честно, совсем не хочет, чтобы тот уходил. Эта половина грубо рокочет внутри, мечтая пустить кулаки в ход и собрать в зелёный тазик, что стоит у Микки под ванной, все внутренние органы этого чудилы. А кишки вокруг шеи обмотать, чтобы по полу не волохались. Драться он умеет, и техника у него такая, что на размеры соперника откровенно похуй.       Тот, видимо, что-то понимает, поэтому напоследок злобно зыркает из-под неандертальских надбровных дуг и сваливает. Микки приходится сделать десяток-другой глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Правда, от нирваны состояние всё же далековато, поэтому в квартиру он входит, громко хлопнув дверью.       Мэнди сидит на диване, подобрав под себя ноги, и таращится на Микки во все глаза.       — У тебя инстинкт самосохранения отказал? — отрывисто спрашивает она, подскакивая. — Или ты совсем отбитый? Он бы тебя в рог завернул!       — Обошлось, как видишь, — криво ухмыляется он, разуваясь и раскидывая ботинки в стороны.       — Ты ебанутый, Микки! — она повышает голос ещё на несколько тонов, и Микки морщится.       Пока она продолжает что-то верещать, он открывает дверцу холодильника, достаёт пиво, с хлопком скручивает пробку с бутылки и делает несколько жадных глотков. Тому, кто придумал пиво, надо просто памятник поставить, это же эликсир богов!       — Ебанутый, на всю голову ебанутый, — продолжает Мэнди, носясь по комнате из стороны в сторону.       — Прекрати материться, девушке это не к лицу, — паясничает Микки, и Мэнди застывает на месте, будто на стену налетела.       — Ты сейчас нахуй пойдёшь.       — Не было таких планов, — мотает головой он и снова присасывается к бутылке.       — У меня в планах на выходные тоже не было пункта «прикопать останки Микки в обувной коробке на границе штата»! — кричит Мэнди. — Кеньятта бы растёр тебя в порошок! Он из Саус-сайда, там проблемы по-другому не решают! Мне ли не знать, я оттуда еле вырвалась!       — Вырвалась и притащила нехеровый такой кусок Саус-сайда с собой в нормальную жизнь? — зло переспрашивает Микки. — Я большую часть своей жизни прожил в саус-сайдской патронажной семье, мне знакомы местные правила, поверь мне. Бояться там нельзя. Там берёшь монтировку и идёшь ломать чужие кости, если тебе что-то не нравится. Напомнить тебе, что там делают с ссыкунами?       — Не надо, — бурчит она.       — Не надо, — кивает он. — Ты привыкла прогибаться, потому что силой не возьмёшь. Это умно, других вариантов у тебя и не было, но это Эджуотер, Мэнди. Здесь другие правила.       — На севере и своего дерьма хватает.       — Вот именно, — соглашается он. — Не тащи сюда ещё и южное.       Она не отвечает, только смотрит на него затравленно, обхватив себя руками за плечи. Вся злость внезапно куда-то девается. Микки вряд ли можно назвать добряком, но Мэнди жаль и хочется защитить. Потому что она, чёрт побери, одна из лучших людей, которых он узнал за свою не особо долгую, но насыщенную событиями жизнь. И она явно заслуживает лучшего, чем жизнь в Саус-сайде. И эта гора подгоревших мышц тоже должна остаться в стороне.       И у Мэнди, и у Микки есть свои скелеты в шкафах, и открывать их ни к чему. Их надо замуровать и сжечь, а потом собрать вещи в одну коробку и уехать куда-нибудь подальше.       Чикаго — большой город.