Эй, Микки!

      Микки с трудом удерживается от порыва протереть глаза — всё-таки ночь, час приставки, где-то там за ужином бутылка пива. Он ожидал увидеть кого угодно, начиная от Мэнди в простыне и заканчивая парой здоровяков, неотличимых от того, что валяется сзади, но абсолютно точно не Галлагера, который разглядывает его лицо почти обеспокоенно. Через пару секунд он уже облегчённо улыбается, как будто безумно рад, что увидел Микки целым, а не расфасованным в разные коробки.       — А ты что здесь делаешь, леденец апельсиновый? — зло одёргивает его Микки и, приподнявшись на мыски, заглядывает за плечо нахмурившегося Галлагера: — Мэнди! У тебя другана с тачкой нет? Надо твоего дружка отсюда отвезти подальше, а то он загостился и вырубился от усталости прямо в коридоре.       — Ты ебанутый, — заявляет она, оттирая Галлагера плечом.       — Новое что-нибудь скажи.       — У меня есть машина, — подаёт голос Галлагер.       — Достаточно раздолбанная для Саус-сайда? — вскидывает брови Микки и усмехается. — Я надеюсь, ты не про тот «додж», потому что если ты на нём въедешь в Саус-сайд, тебя отпиздят на раз-два, а очко разорвут на три-четыре.       — Дай мне сделать один звонок. Я решу.       Микки уверен, что впервые видит Галлагера таким серьёзным, он даже будто повзрослел лет на пять. Он уходит вглубь квартиры, а Мэнди опасливо выглядывает в коридор.       — Как думаешь, он надолго вырубился? Вдруг до Саус-сайда очнётся?       — Очнётся — пристрелю, — пожимает плечами Микки, и Мэнди пинает его коленом.       — С Кеньяттой могут быть проблемы. У него большая семья, и он это так просто с рук не спустит.       — У меня остались знакомства в Саус-сайде, — отмахивается Микки и добавляет тише: — Только не думал, что они когда-нибудь мне пригодятся. Надеюсь, я всё же не зря проебал столько лет на то, чтобы моё имя там узнали.       — И ты всё равно не должен был...       — Об этом нужно было раньше сказать, ясно? — перебивает её он. — Что мне надо просто сидеть и тупо игнорить грохот за дверью, потому что кто-то из соседей точно вызовет копов.       Громила со стоном шевелится, но Микки ударом ноги в челюсть вырубает его снова. Мэнди вздрагивает.       — Галлагер правда что-то может? — переводит тему он, не давая ей сказать ни слова. — Или за тачкой вызвонить Игги?       — Может.       — Так а какого хера за дверью отсиживался, пока этот мудила её в щепки размолоть пытался?       — Потому что я попросила! — повышает голос она.       — И он, конечно, послушал? Ссыкун.       — Я сказала, если он выйдет, я выйду тоже. И если бы ты знал, сколько раз он порывался ломануть тебе на помощь, ты бы тут не пиздел.       — Придавил бы тебе сонную артерию на время и дело с концом, — хмыкает Микки.       — Спорим, я бы его яйца раньше в омлет превратила?       — Он не видел твоих синяков, — давит Микки, приближаясь к ней. — Если он правда такой, как ты рассказываешь, похуй бы ему было на все твои просьбы, он бы запер тебя в ванной и вышел начистить ебало твоему мудаку. И если кто-то из нас и ёбнутый, то это ты, а не я. И Галлагер, раз тебя слушает, — свистящим шёпотом заканчивает он.       Мэнди смотрит на него из-под бровей и выглядит забитой. И он еле сдерживается, чтобы не развернуться и не всадить пулю в чёрную черепушку, потому что Мэнди не должна терпеть. И прятаться не должна: имеет полное право чувствовать себя в безопасности хотя бы дома. О какой безопасности вообще может идти речь, пока этот чёрт жив и, видимо, не согласен с её решением расстаться.       — Спасибо, — чуть слышно говорит она в тот момент, когда мысли Микки переключаются с неё на Галлагера.       — Обращайся, — язвительно отзывается он.       — Нет, я... — Она мнётся и сглатывает. — Меня никто никогда не защищал. Я всегда могла постоять за себя сама, но за то время, что живу здесь, отвыкла. Спасибо, Микки, — повторяет она, и у Микки щекочет в носу.       — У меня же колония за плечами, — широко улыбается он, прочистив горло, — кто, если не я.       Мэнди пихает его кулаком в плечо и улыбается в ответ.       — С машиной решил, — наконец появляется в коридоре Галлагер.       — Отлично, и теперь самая большая проблема — стащить эту тушу по лестнице, — напоминает Микки. — Может, из окна спихнём?       — Стащим, — расправляет плечи Галлагер и выходит к телу.       — Ты себя переоцениваешь, дохляк.       — Или тебя, — отбривает тот, и Микки хмурится.       Ощущение, что он что-то где-то упустил, становится всё ярче.       Называть Галлагера дохляком явно было преждевременно, потому что силы в нём неожиданно дохуя, Микки и то сильнее выдыхается, когда они наконец оказываются у чёрного входа в здание. Дважды они его всё же уронили, а один раз Галлагер явно специально приложил его виском об угол подоконника, но никто и слова не сказал. Мэнди только поморщилась, но тоже смолчала.       Они остаются у двери, пока Галлагер убегает за машиной, и всё это время Мэнди нервно курит и оглядывается по сторонам, заставляя Микки дёргаться. Правда, тот самый «додж», пригнанный пятью минутами позже, напрягает его ещё сильнее.       — Я про разорванное очко не шутил, — замечает он.       — Я не тупой, — сухо отвечает Галлагер.       — А я бы поспорил.       — Вернёмся к этому разговору, когда решим проблему, идёт? Запомни, на чём мы остановились.       По-прежнему не глядя на Микки, он открывает заднюю дверь, подходит к нему и перехватывает огромные плечи. С тем, чтобы сунуть тушу на заднее сиденье, приходится повозиться, да и складывают они его чуть ли не пополам, иначе не влезает, но в итоге дверь всё-таки закрывается.       — Скинем его на железнодорожной станции, — ставит перед фактом Галлагер через пару минут, заводя машину. — Очухается — сам до дома доберётся.       — Или до Мэнди? — выгибает бровь Микки, который до сих пор в себя прийти не может: пятнадцать с хером лет прожил в Саус-сайде он, а командует сейчас Галлагер.       — Она может пока пожить у меня.       — Или у меня.       — Ёбнулся? — уточняет Галлагер. — Ты отмудохал её парня и думаешь, что она будет в безопасности у тебя дома?       — В Саус-сайде есть свои правила, Галлагер, — начинает злиться Микки.       — Да, — кивает тот. — Он её трахает, значит, она принадлежит ему. А ты не отдаёшь то, что ему принадлежит. Какие тебе ещё нужны правила, долбоящер? — бьёт кулаком по рулю он.       У него глаза чуть ли не молнии мечут, а ноздри раздуваются, как будто он бык на корриде. Микки его никогда таким злым не видел, но за Мэнди вдруг становится спокойно. На него и правда можно положиться.       — Откуда ты знаешь про Саус-сайд?       — Вот уж где не твоё дело, блядь, — качает головой Галлагер и, отвернувшись, трогается с места.       Машину он ведёт уверенно, и Микки наблюдает за ним краем глаза, изредка оборачиваясь на заднее сиденье. Он до сих пор не понимает, что за херня произошла сегодня вечером и как так вышло, что они с Галлагером на пару избавляются от бессознательного тела, но с каждой милей Микки уверен в нём всё больше. Знает, что тот не всадит нож в спину.       Микки ему доверяет, и это неебически странно. Потому что Саус-сайд учил никому не доверять.       — Ты надеешься, что твоё ебло кирпичом поможет тебе остаться в целости? — не выдерживает он минут через десять.       — Завали, — лениво откликается Галлагер, паркуясь на обочине. — Я же сказал, что разберусь.       Он бесит. Вымораживает до трясучки своим высокомерием, когда смотрит на Микки и слегка улыбается. Они продолжают сидеть в машине с работающим двигателем, и вопросов Микки больше не задаёт: Галлагер всё равно скажет, что у него есть план. Вряд ли это план сдохнуть сегодня ночью, но Микки вспоминает, почему всегда всё делает один и ненавидит командную работу. Кто-то обязательно считает, что может решать за всех, а Микки не терпит, когда за него решают.       — Извини, что не вышел тебе помочь, — нарушает тишину Галлагер. — Мэнди сказала, если я открою дверь, она тоже выйдет. А он бы её убил.       — Закрыл бы её в ванной.       — Замок сломан.       — Сонная артерия?       — Один раз в драке передавил парню, и он впал в кому. С тех пор никогда.       — Где ты вырос? — неожиданно даже для самого себя спрашивает Микки, и Йен слегка улыбается, но ответить не даёт звонок, который Микки тут же про себя проклинает.       — Да, — коротко отвечает Галлагер. — На месте. Да, так, и ещё полмили по этой трассе. Давай.       Он скидывает звонок и выходит на улицу, и Микки, бросив ещё один взгляд на здорового еблана сзади, выходит следом. Галлагер не глядя предлагает ему сигарету и прикуривает, но на вопрос отвечать уже, похоже, не собирается, только смотрит на дорогу.       Мимо проезжают фургон и пара седанов, а следом съезжает с дороги и паркуется перед «доджем» ржавый пикап, из которого выходит знакомый уже Микки чувак. Он никогда бы не подумал, что мажор, забравший Йена с работы, станет разъезжать на такой тачке. Она раздолбана настолько, что Микки удивляется, как вообще сюда доехала.       — Микки, Джимми, — представляет Галлагер, когда мажор подходит к ним, и отбрасывает окурок. — Я твой должник.       — Нет уж, спасибо, — криво ухмыляется тот. — Обойдусь. Просто не втягивай меня в эту херню глубже, чем я в ней уже увяз.       — За репутацию ссышь? — подмигивает Галлагер, открывая заднюю дверь со стороны обочины.       — За жизнь. Она мне пригодится.       — Нахуя она нужна, унылая такая, — с трудом проговаривает он, выволакивая тушу, которую Микки тут же перехватывает под ноги.       Этот Джимми так и продолжает торчать в стороне, трусовато на них поглядывая, пока они трамбуют тонну чёрных мышц в машину, а после этого перекидывает Галлагеру ключи и уезжает на «додже».       Микки никак не может понять, что Галлагера привлекло в ссыкливом мажоре. Причём Йен явно его стебал, а тот мечтал побыстрее смыться. Спросить об этом он, правда, так и не успевает. Едва они занимают сиденья и с грохотом захлопывают двери, Галлагер говорит:       — Джимми сбывает ворованные тачки. Он бойфренд моей сестры.       Микки, конечно, никогда в этом не признается, но ему становится немного легче.       — Не знал, что у тебя есть сестра, — отвечает первым, что приходит на ум.       — Она меня вырастила, — медленно, как будто взвешивая каждое слово, произносит Йен и выезжает на трассу. — Мать нас бросила, отец начал бухать. Потом его лишили родительских прав. Через два года Фиона смогла оформить надо мной опекунство.       — А что было в эти два года? — спрашивает Микки, хотя уже знает ответ.       — Система, — подтверждает его догадки Йен. — Патронажная семья.       — В Саус-сайде?       Тот кивает, продолжая вести машину.       — Они были нормальные, ни разу не видел их пьяными или накуренными. Кроме меня, у них была родная дочь. Потом они взяли ещё парня-сироту помладше меня. А дальше инспекторы узнали, что у Шейлы агорафобия, так что нас с Карлом вернули в систему. Фионе пришлось заключить фиктивный брак, чтобы оформить опекунство над нами обоими.       — А над ним зачем? — сводит брови Микки.       — Она часто заглядывала в гости, он к ней привязался, — поясняет Йен. — Сейчас всё нормально, он работает санитаром в госпитале. Фи счастлива, что мы выбрались из этого дерьма.       — А теперь мы возвращаемся к истокам и везём бессознательное тело в Саус-сайд, — хмыкает Микки.       Галлагер как раз проезжает под железнодорожным мостом и поворачивает направо, к станции.       — Так и думал, что ты тоже отсюда, — замечает будто между делом.       Вытаскивают громилу из машины они за ноги, приложив башкой сначала об пол, не прикрытый резиновым ковриком, а потом и об землю. В себя тот так и не приходит, и Микки смотрит на часы.       — Полчаса, всё нормально, — опережает его Йен. — Минут через пятнадцать начнёт ворочаться, ещё через пятнадцать очнётся окончательно. Поехали.       Они бросают машину вместе с ключами на парковке у круглосуточного супермаркета, а оставшиеся до дома пару миль возвращаются пешком. Почти молча, изредка перекидываясь какими-то фразами. У Микки, во всяком случае, нет ни малейшего желания болтать: он курит и переваривает всё, что сегодня узнал.       Галлагер, оказывается, не избалованный хипстер. Да, он не вырос в Саус-сайде, как Микки, — и его это сейчас почему-то радует, — но прожил здесь два года и знает правила. И ему явно повезло с приёмной семьёй, в отличие от самого Микки, раз он сумел получить образование. Микки-то едва школу окончил, да и то больше из страха учителей перед учеником, который провёл несколько учебных месяцев в колонии.       — Спасибо, — благодарит он, когда они уже приближаются к дому. — Ты не обязан был впрягаться.       — Иначе не мог, — пожимает плечами Йен, чем опять бесит.       Микки не знает, какого ответа он ждал, но явно не этого. Он никого не заставлял, это было галлагерское решение, а выглядит всё теперь так, как будто тому пришлось.       У подъезда на них налетает с расспросами Мэнди, которая, видимо, так и ждала их на улице. Вопросов много: как всё прошло, не очухался ли Кеньятта, точно ли они в безопасности, почему они пешком и где машина. Галлагер терпеливо ей отвечает, поднимаясь вместе с ней по лестнице позади Микки, а Мэнди всё продолжает сыпать вопросами. Он никогда её такой не видел. И не хочет, понимает вдруг, не хочет видеть её напуганной.       — Переночуешь сегодня у меня, — через плечо бросает он, когда они поднимаются на свой этаж. — Завтра переедешь к Йену. Так будет безопаснее.       Она пытается спорить, но Галлагер технично её затыкает, так что она, злобно зыркнув на обоих, собирает у себя нужные вещи и демонстративно закрывается в ванной Микки.       — Ты тоже можешь остаться, — предлагает он, и сердце в один удар передавливает трахею. — Не возвращаться же тебе десяток миль пешком.       Галлагер не спорит, за что Микки ему немного благодарен: только что осознал, что чуть раньше назвал его по имени. Но странно было не это.       Ему понравилось перекатывать его имя на языке.