Эй, Микки!

      Микки никогда в жизни не страдал бессонницей. Да, спал он всегда охерительно чутко, но попробуй спать покрепче, когда в доме живут семь мудаков, которые только и ждут, пока ты уснёшь, чтобы прописать тебе пиздюлей. Просто так, развлечения ради. А у хозяев дома, где он жил, крайностей было две: ночами они либо громко пиздились, либо так же громко трахались, причём частенько не друг с другом. Ночевать там Микки с годами почти перестал, но вскакивать по ночам от каждого шороха разучился далеко не сразу даже после того, как начал жить один.       Так что да, спит он чутко, а вот бессонницы никогда не было — до сегодняшней ночи. Сегодня он лежит, уткнувшись взглядом в отсветы фонарей на потолке, и голову буквально разрывает от мыслей. Уснуть не получается именно поэтому, хотя он уже весь иззевался, выдул бутылку воды, дважды сгонял в сортир и сделал больше сотни отжиманий в надежде, что устанет и вырубится.       Хуй там был.       У него Галлагер в соседней комнате, спит на диване рядом с Мэнди, и Микки впервые в жизни — что-то дохера всего происходит впервые — не закрыл дверь в спальню до конца, а оставил небольшую щёлку, чтобы слышать, что там происходит. Ворочаются они не особо часто, да и диван у Микки хороший, не скрипучий, так что прислушиваться приходится так старательно, что он почти уверен: барабанные перепонки вот-вот лопнут от перенапряжения.       Светящиеся оранжевым цифры на будильнике, который прозвонит в семь, показывают почти четыре утра. Охуительно. Галлагер спокойно плющит его, Микки, подушку, пока сам Микки уже что только ни делал, чтобы уснуть. Он напоминает себе влюблённую тёлку и сам себя пиздецки этим бесит, потому что он нихера не влюблён в Галлагера, так откуда эти мысли? Да, он оказался не таким, каким Микки его себе представлял три года. Хотя это явно преувеличение, все эти три года он о Галлагере и не думал, образ застрял где-то в дне минета в туалете. Галлагер не родился в богатенькой семейке, где всё складывали к его ногам, да, но сосать лучше из-за этого не стал — факт.       Следующие три часа Микки то проваливается в неглубокий сон, то опять просыпается, и без пятнадцати семь не выдерживает — встаёт. Какой смысл давить матрас, если через пятнадцать минут всё равно подъём. Башка, кстати, на удивление ясная, что радует: день всё-таки рабочий, хоть и делать на работе ему нехер.       Стараясь не обращать внимания на диван, Микки тихо проходит в душ и отмокает под ледяной водой до тех пор, пока зубы не начинают отбивать имперский марш. Или похоронный, он вечно их путает. Похоронный ближе по ощущениям: похороны мозга, в котором ни одной мысли, кроме Галлагера, — это всё же событие.       Отвести взгляд, выйдя из ванной, он не успевает, и откровенно залипает на рыжие волосы в полоске солнечного света. Галлагер лежит, уткнувшись носом в плечо Мэнди.       Микки думает только о том, что это должно быть его плечо.       Блядь.       Злясь на самого себя, он открывает примёрзшую дверь морозилки и принимается шуршать пакетами в поисках замороженных вафель. На ночь Галлагера оставил, теперь ещё завтраком накормить, а потом они вместе поедут на работу. В метро. Наверняка молча. Микки надеется, тому хватит ума не болтать о выброшенном ночью чернозадом чудиле.       Он вообще не понимает, почему так много об этом думает.       Вафли, конечно, примёрзли к дальней стенке морозилки. У Микки правая рука почти до костей промерзает, когда ему наконец удаётся отодрать упаковку.       Он бы лучше Галлагера отодрал, но кто его спрашивает.       Микки ещё никогда в жизни так не радовался тому, что он хозяин своему члену и за компанию не примерзает к дверце морозилки ещё и стояком. Сомнительный повод для радости в двадцать четыре, но, сука, хоть один этим утром!       Он с силой захлопывает дверцу, швыряет вафли на стол и дёргается, повернувшись в сторону, потому что Галлагер сидит на кровати, ерошит рукой бардак на башке и щерится во все тридцать два.       — Доброе утро, — заявляет радостным шёпотом, и Микки даже верит, что оно у него действительно доброе.       Почему бы и нет, он как минимум выспался, в отличие от Микки.       — Ага, — скептически откликается он. — Куда уж добрее.       Йен озадаченно хмурится, но надолго его не хватает: на лице опять расцветает самая беззаботная на свете улыбка, а у Микки такое ощущение, будто его гладят изнутри. Ой, сука, как же это по-пидорски, блядь.       Но улыбается он правда красиво.       Он шлёпает босыми ногами в сторону ванной, и Микки, стараясь вести себя потише, чтобы не разбудить хотя бы Мэнди, — она-то уж точно ни в чём не виновата, — закидывает вафли в тостер и включает кофемашину. Сервировать стол, как Мэнди на тех выходных, он не собирается. Ну и, в общем-то, если Галлагера что-то не устраивает, он может пиздовать к себе, со злостью думает Микки, доставая чашки, ветчину, сыр и притараненный Мэнди шоколадный сироп: у него почему-то даже сомнений не возникает, что Галлагер обычно завтракает как школьник.       Из ванной тот выходит в облаке пара и раскрасневшимся. Лето на дворе, а он в кипятке моется. Ебанутый.       Галлагер идёт к кухне, оставляя за собой на ламинате цепочку мокрых следов, по-хозяйски открывает сушилку, достаёт оттуда стакан, наливает в него воды из-под крана и пьёт. Микки только хмыкает злорадно, когда Галлагер даром что не подпрыгивает в такт выпрыгнувшим из тостера вафлям и смотрит на него с подозрением.       — Ты специально так всё подстроил, — вполголоса обвиняет он.       — И как ты только догадался, — закатывает глаза Микки и выкладывает вафли на тарелку. — Есть садись. В душе целую вечность ковырялся, на работу опоздаем.       — Да похер, — отмахивается тот, — я тебе как начальник говорю!       Он с грохотом отодвигает высокий стул и быстро оглядывается на Мэнди, но она только плотнее укутывается в одеяло. Ещё одна мерзлячка.       Как Микки и думал, Йен сразу хватается за шоколадный сироп. Микки едва успевает уложить на вафлю кругляшок ветчины и пластинку сыра, когда поверх прилетает ещё и шоколадная клякса, и он только закатывает глаза. Серьёзно, он будто с ребёнком завтракает.       — Я случайно, — подозрительно весело сообщает Галлагер и, перегнувшись через стол, откусывает кусок с шоколадом.       Морщатся они с Микки почти синхронно.       — Редкая дрянь, — авторитетно заявляет тот.       — Другого и не ожидал, — продолжает кривиться Микки. — Извращенец.       На обвинение тот, слава богам, не реагирует. Ломает вафлю, размазывает ей по тарелке шоколад и, сунув в рот, запивает большим глотком кофе. В левом уголке рта остаётся соус, который Галлагер пытается слизать, но удаётся ему это откровенно херово. У Микки, например, явно бы лучше получилось, но его уже настолько заебали эти навязчивые мысли, что он разом кусает почти полбутерброда, лишь бы занять чем-нибудь рот от греха подальше.       — Дашь мне что-нибудь записку написать? — спрашивает Галлагер после завтрака. — Оставлю Мэнди ключи. Не будить же её только из-за этого.       — На консоли возьми, — машет в сторону прихожей Микки.       Галлагер исчезает за углом, и Микки слегка выдыхает. Он знать не знает, какого хера его так колбасит, и уже жалеет, что вообще оставил его ночевать. Да и вообще всё как-то слишком не так. За эти одержимые дни он представлял себе, если быть честным, дохера разных картин, но все они ограничивались трахом. Никак не ночёвкой Галлагера в его, Микки, квартире, совместным завтраком и этими непонятно откуда взявшимися мыслями в голове.       Йен продолжает шебуршаться в прихожей, и Микки, домыв посуду, выходит туда же.       — Блядь, — выругивается сразу же сквозь зубы, потому что Галлагер внезапно оказывается слишком близко, и Микки лбом въёбывается ему в подбородок.       Йен только шипит, но даже в сторону не отскакивает. Так и стоит, приткнувшись к Микки, который вообще боится с места сдвинуться. То есть нет, он, безусловно, ничего не боится, но тут что-то явно пошло не так. Ну, например, стояк Галлагера, которым тот упирается ему в живот.       Охуительно. С добрым утром. Ещё раз.       — Где душ, ты знаешь, холодная вода на левую сторону, — наконец выдавливает Микки и делает шаг назад, не поднимая взгляда.       — Пошли со мной, — так тихо просит Йен, что списать всё на слуховую галлюцинацию вообще не сложно.       — Тут Мэнди, — небрежно бросает он и, обогнув Галлагера, уходит в свою спальню, закрывает дверь, делает пару шагов и тяжело плюхается на кровать.       Серьёзно, блядь? Единственный аргумент, который он нашёл, — Мэнди? Пиздец.       Ему срочно надо подумать о чём-нибудь не возбуждающем. Только как на этом сконцентрироваться, если у него в голове ничего, кроме Галлагера? И серьёзно, у него, похоже, не член, а дубина. У Микки низ живота сводит, но тут перед глазами вдруг встаёт отвратительное в своей тошнотворности воспоминание: как приёмный, с позволения сказать, отец трахал жену прямо на кухонном столе. Его брюхо буквально шло волнами, а в складках её жира можно было бы спрятать запасы на всю зиму.       Микки тогда чуть не стал импотентом, а заодно и зарёкся когда-либо жрать в этом доме. Впрочем, это не то чтобы частенько удавалось и раньше.       Он передёргивает плечами и мотает головой, теперь пытаясь забыть эту херню, которая вообще неизвестно откуда всплыла. Нет, спасибо, возбуждение как рукой сняло, но завтрак комом встал где-то в горле. Не патронажная семья, а сплошная душевная травма.       Он слышит, как открывается дверь ванной, и застывает у шкафа с вытянутыми руками. Вслушивается до звона в ушах в надежде, что Галлагеру хватит мозгов не входить в его спальню.       Мозгов Галлагеру хватает. А Микки явно нет, потому что он злится. И кто тут ещё ебанутый. Блядь, может, у него развивается какая-то болезнь, из-за которой происходят необратимые изменения в мозгу? Как ещё-то объяснить. Да и стоит ли, тем более себе? Не стоит. Микки кивает собственным мыслям и одевается, напевая в голове популярный попсовый мотивчик, который этим летом играет повсюду.       Когда он выходит из комнаты, диван уже застелен, а Мэнди сидит за кухонным столом и болтает ногами, слушая Галлагера. Тот активно жестикулирует и рассказывает, видимо, охуенно смешную историю, потому что Мэнди буквально заливается и со стула не падает только потому, что вцепилась в столешницу.       — Микки! — отсмеявшись, восклицает она. — Доброе утро.       — Надеюсь, это не он тебя разбудил, — хмыкает он, принципиально проигнорировав приветствие. Потому что утро у него нихера не доброе.       — Ой, отвали, — отмахивается она и опять поворачивается к Галлагеру, напрочь забыв о существовании Микки.       Он вообще-то планировал спросить у неё утром, в порядке ли она после вчерашнего и как ей спалось, но Галлагер все планы с ног на уши перевернул. Сука. Хотя его бы поблагодарить: Мэнди с утра выглядит вполне себе довольной жизнью, а не зашуганной, как ночью.       — Ладно, — хлопает в ладоши Галлагер и, поднявшись со стула, клюёт Мэнди в щёку. — Опаздывать не хочется. И ладно бы один, а то ещё Микки с пути истинного сбиваю.       Она широко улыбается и подмигивает ему, и тот подмигивает в ответ. Микки прищуривается, переводя взгляд с одного на вторую, но объяснять никто ничего не собирается, да и с чего бы, так что он идёт обуваться.       Йен по пути на работу в противовес ожиданиям Микки тарахтит не переставая, голова просто пухнет. Про курсы фотографии, про военную подготовку, про любовь к собакам, про работу в продуктовом, про сестру, которая, кажется, наконец-то влюбилась, и ещё про миллион вещей, которые лично Микки не успел бы и за всю жизнь рассказать, не то что за сорок минут до работы. С другой стороны, Микки не слышит ни единой своей мысли, пока тот чешет языком, и это его радует.       Мысль «лучше бы он что-то другое языком чесал» оказывается слишком уж навязчивой.       Когда они оказываются в офисе, Микки кажется, что на лице Галлагера мелькает то же самое облегчение, которое испытывает и он сам.       Он не поднимает голову из-за ноутбука до самого ланча. Отказывается пойти в привычный бар с Игги и в недоумении смотрит на появившуюся из ниоткуда Светлану, которая предлагает пообедать в новой забегаловке за углом.       — С чего это вдруг? — подозрительно спрашивает он.       — Выглядишь уставшим, — с акцентом отвечает она. — Я могу тебя расслабить. Не сомневайся, я пробовала с геями.       — Иди ты нахер, — злится он.       Она усмехается, пожимает плечами и уходит, плавно покачивая бёдрами. Светлана нормальная баба, красивая и умная, но иногда как ляпнет.       Через несколько минут Микки вдруг понимает, что остался в кабинете один, только из-за двери Йена раздаётся громкий стук, будто клавиатура перед ним в чём-то провинилась. Ещё через минуту и этот звук стихает. Микки хватает портмоне и телефон и на первой космической вылетает наружу.       Идти обедать приходится не в любимый бар, — и почему отказался с Игги пойти? — а в кафетерий на первом этаже. Народищу там — не протолкнуться, он едва находит себе место за кособоким столиком в углу и еле умещает на нём поднос.       Он переходит ко второму бифштексу, когда у его уха вдруг раздаётся громкий вопль:       — Микки! — и еда второй раз за день застревает в горле.       Он оборачивается с надеждой, что его лицо достаточно ярко отражает весь спектр испытываемых эмоций, но их все вытесняет растерянность, когда он смотрит на незнакомое лицо.       — Можно я с тобой сяду? А то мест совсем нет, — жалуется парень в форме охранника и, не дожидаясь ответа, садится на стул.       — Э-э-э...       — Тони, — радостно представляется тот.       За время обеда Микки успевает узнать все подробности головокружительного романа, за которым последовало не менее головокружительное расставание с парнем, в которого Тони — точно, охранник с ресепшен бизнес-центра, теперь Микки его вспомнил — был влюблён.       — А ты с Йеном встречаешься, да? — внезапно спрашивает он, и Микки давится кофе.       — Что? — сипло спрашивает он, дотягиваясь до салфеток.       — Ну, вроде недавно начали? Йен раньше всё один приходил, а сегодня с тобой вместе. Всё время тёрся об тебя, рассказывал что-то. Я к нему пытался подкатывать ещё до Маркуса, — доверительно понизив голос, сообщает Тони. — Так вы вместе? Или просто встретились по дороге? Я теперь свободен, и...       — Он ночевал у меня, — обрывает его Микки и залпом осушает чашку.       — То есть всё-таки...       — Мне пора.       Микки встаёт, не дослушав, ставит поднос на ленту и выходит из кафетерия. Он понятия не имеет, почему вдруг так зол и с чего решил напиздеть незнакомцу, да ещё и о чём! Хотя Галлагер же явно отшивал этого Тони не просто так, так что Микки просто немного ему помог. Благодарен должен быть.       К тому же Микки не пиздел.