Эй, Микки!

      Район, в котором живёт Галлагер, на Эджуотер совсем не похож. Микки снимает квартиру в двенадцатиэтажке на берегу озера Мичиган, и большинство домов района выглядят так же. Улица же, на которой Галлагер припарковался, выглядит как почти любая улица Саус-сайда, разве что здесь настолько чисто, что Микки на асфальт наступать боится, до охуения тихо и дома не разваливаются.       — Что за глушь? — ворчливо спрашивает он.       — Сам ты глушь, — с обидой отзывается Галлагер. — Тут приличный район, между прочим, и уровень преступности почти нулевой.       — Скукотища.       — В конце улицы обитель сестёр Ордена святого Бенедикта. Ну или не обитель, хуй знает, как они правильно называются.       — Очень ценная информация.       — А через несколько домов — дом престарелых.       — Галлагер, ты настолько стремился сбежать из Саус-сайда, что выбрал место, максимально на него не похожее? — вскидывает брови Микки.       — Я не сбегал, — спорит тот. — Этот дом принадлежит приятелю отца Джимми...       — Это вездессущий парень твоей сестры? — уточняет он.       — Вездесущий? — непонимающе переспрашивает Йен.       — Вездессущий, — поправляет Микки. — Трус. Ссыкло.       Йен подвисает ненадолго, а потом широко улыбается, и Микки закатывает глаза. То есть пытается, потому что ему приятно, что Галлагер оценил шутку. Довольно тупую, к слову. То ли правда смешно, то ли хер его знает.       — Домик маленький, — продолжает тем временем тот, — и соседи тихие. И обходится квартирка недорого, потому что, ну...       — По знакомству, я понял.       — Ну да, — кивает Йен и быстро отводит взгляд. — Я обычно сразу на полгода вперёд оплачиваю, в последний раз в марте, так что до конца сентября можно не...       — Ты мне зачем это рассказываешь? — не выдерживает Микки. — Что за истории?       — Просто я... неважно, — отмахивается тот. — Тут квартирка очень маленькая, но диван разбирается. И домовладелец говорил, что кресло тоже раскладывается, но я никогда не пробовал, так что не знаю. И на кухне у меня всего два стула.       — Галлагер, — зовёт Микки и умолкает, подбирая слова. Йен внимательно смотрит. — Ты думаешь, я жить у тебя буду? Я не уверен, что на ночь-то останусь, а ты тут просчитываешь, как нам удобнее устроиться втроём.       — Ванны нет, — вставляет Галлагер.       Микки вздыхает.       — Давай договоримся, — говорит наконец, — я тут только потому, что перед моим подъездом ты увидел мудака Мэнди. Я даже не уверен, что он действительно там был, а не ты просто... Ладно, был, — тут же исправляется он под оскорблённым взглядом, — но это не значит, что я буду у тебя жить. Он же не станет палатку у моего дома разбивать, его мигом загре...       — Ты ходишь там каждый день. Хоть раз да наткнёшься. Не хочу даже думать, чем это кончится, — отрывисто перебивает Йен.       Микки поднимает руки и трёт ладонями лицо. Это будет тяжелее, чем он думал. И зачем только согласился? Затем, что видеть, как чёрный кулак размазывает кровь по бледному галлагерскому лицу, совсем не хочет, напоминает сам себе. И как волосы ржаво слипаются — тоже. Вряд ли бы пришлось, но проверять не тянет. Галлагер рассказывал что-то про военную подготовку вечность назад, и про парня рассказывал, которого в кому отправил. Их там убивать учат.       Нет, саус-сайдские проблемы — это не для Галлагера. Микки сам в это вляпался, ему и расхлёбывать. От рыжей няньки только отделаться и всё.       — Нам не обязательно рассказывать Мэнди, — вдруг подаёт голос Йен.       — Что? — вырывается из мыслей Микки.       — Ты задумался. И я решил, что ты не хочешь подниматься из-за неё.       Он криво улыбается.       — Мы бы ей ничего не рассказали, даже если бы это было обязательно, — обрубает он. — Но тебе стоит подготовиться к тому, что она завалит вопросами и ехидством.       — Пока я тебя не знал, она никогда так со мной не разговаривала, — жалуется Йен. — Мы были друзьями.       — Добро пожаловать в мой мир, — пожимает плечом Микки. — Мир, в котором Мэнди — едкая сучка, которая любит, чтобы всё было по её, и никому не позволяет обвести себя вокруг пальца.       — В прошлый раз у меня получилось, — напоминает Галлагер.       — Потому что она не ждала, что ты станешь ей пиздеть. А сейчас ты придёшь со мной и сразу поднимешься на пару сотен пунктов по шкале подозрительности Мэнди Филипс.       — Может, в машине переночуем? — предлагает он, и Микки улыбается.       Он прекрасно видит, что Галлагер нервничает, потому что низ его рубашки выглядит так, будто побывал в жопе носорога, но шутить всё же умудряется, чем напоминает Микки его самого, только моложе и наивнее.       И успешнее.       — Ладно, идём, — наконец решается он и выходит из машины.       К Мэнди всё равно не подготовиться.       Пока они идут к дому, Микки пытается вспомнить, был ли в США хоть один торнадо с именем Мэнди, потому что если не было, то это серьёзное упущение. Если по-хорошему, Катрину десятилетней давности, которая, кажется, до сих пор остаётся самым разрушительным ураганом за всю историю, стоило бы назвать именно Мэнди. Да и то это оказалось бы преуменьшением. Её бы энергию да в мирное русло.       Когда они входят в квартиру, на лице Мэнди написано что-то среднее между непониманием и самодовольством.       — Даже не начинай, — обрубает Микки, едва она открывает рот, и Мэнди нахально складывает руки на груди.       — Могли бы и сразу сказать, — заявляет она, перелезает через спинку дивана и по очереди их целует. — И стоило всё скрывать?       — О чём ты? — Галлагер выглядит таким озадаченным, когда смотрит сначала на неё, а потом на Микки, что он почти готов ему аплодировать. — О чём она?       — Думает, ты притащил меня к себе, потому что мы будем трахаться, — охотно объясняет он. — Ей как будто даже не могло прийти в голову, что, соберись мы вдруг трахаться, поехали бы ко мне и сделали это беспалевно. Правда, Мэнди?       — Да пошёл ты, — отмахивается она. — Я уже ни на что не надеюсь, потому что мозгов нет ни у одного, ни у второго, но подъебнуть тебя одно удовольствие.       Микки усмехается. Знала бы она правду, дара речи бы точно лишилась. Вот бы охуенно было, господи. Только какой смысл злиться на неё, если сюда его затащил Галлагер. Да и то не силком, а...       Блядь, да сам Микки сюда приехал, сам. И беситься больше не на кого. Потому что повёлся на охуенно убедительного Йена, который всерьёз собирался вылезать из машины и идти вместе с ним. Что было бы дальше? Чьи-нибудь похороны? Или они сидели бы вдвоём в квартире Микки и обрабатывали друг другу ссадины? Он фыркает, представив себе эту картину, и Мэнди косится на него с подозрением.       — Ты долго будешь у двери топтаться? Тут не так много места, конечно, но ты вроде компактный, влезешь.       — Галлагер, у тебя тут каждый день такой цирк? — интересуется он, но в квартиру всё же проходит и, сунув руки в карманы, озирается по сторонам.       Если бы Микки не знал, кто тут живёт, подумал бы, что парень лет шестнадцати. На стенах какие-то дикие постеры, на столе — журналы с помятыми обложками, коробка от пиццы и открытая упаковка от диска с игрой. В раковине на кухне несколько грязных тарелок и две чашки, одна со следом помады.       — Прибраться не успела, извини, — язвит Мэнди. — Только вернулась с работы.       — Тебе ли не знать, что мне похуй, убрано тут или нет. Я не чистоплюй.       — Не чистоплюй? — скептически переспрашивает она. — Ты свинота ещё та, если бы я не пожила у тебя те пару недель, ты бы нахер зарос в грязи.       — Не преувеличивай, — вступается Йен.       — Я преуменьшаю.       — У тебя квартира тоже не дворец приёмов, — продолжает тот, и она прищуривается и переводит взгляд с него на Микки и обратно.       — У меня как будто даже дежавю.       — Лечиться тебе надо, — ворчит Микки и садится на стул.       Дежавю у неё. У него тоже дежавю, потому что, когда она дулась на Галлагера, Микки точно так же вступался за него.       А квартира, как ни странно, выглядит... уютной? Чувствуется, что её пытались обжить. Микки в свою, например, просто въехал. Сунул одежду в шкаф, а посуду раскидал по полкам — всё. Ну и пистолет на месте лежит. А на шкафу в спальне у него стоят ещё три коробки, и он в душе не ебёт, что там, потому что ему всего хватает.       — Пойду загляну к Погу, — снова нарушает тишину Мэнди. — Договаривались, что всё будет готово к восьми, надо успеть сделать дозаказ.       — Пог — владелец кафе в паре домов отсюда, — говорит Галлагер, когда она уходит.       — В доме престарелых?       — Что... а, нет! В другую сторону, — тот даже пальцем указывает, будто это имеет какое-то значение. — Мы по средам заказываем у него запечённую рыбу.       — Она у тебя меньше месяца живёт, а вы уже традиции завели? — недоверчиво спрашивает Микки.       — На это много времени не надо, — улыбается тот и с неловкостью оглядывается. — У меня тут, конечно, потеснее, чем у тебя, но лучше так, чем соскребать тебя с асфальта в обувную коробку.       — Не начинай, — предостерегает Микки.       — Блядь! — так неожиданно срывается Галлагер, что Микки вздрагивает и настораживается. — Не начинать? Ну охуеть теперь! Как будто я не знаю, что у тебя в голове. Свалить пораньше и больше тут не появляться, да? Пустить мне пыль в глаза и всё равно сделать всё так, как ты решил. А ты решил, что не будешь бегать от Кемаля. А ещё — что ебать твою жопу я сойду, а прикрывать — нет. Вот что ты решил.       — Галлагер...       — Йен, меня зовут Йен, твою мать!       — Что за ебучая истерика? — угрожающе начинает Микки, подходя ближе. — Что ты опять устраиваешь? Я же сейчас здесь, тебе разве не это важно? Йен.       — Мне похуй, где ты, — резко отвечает он, — хоть во Вьетнаме, хоть в Мексике, пока ты не ищешь проблем.       — Блядь, не лезь в это, — зло одёргивает Микки. — Ты нихуя не понимаешь.       — Потому что я тупой? — саркастично уточняет Йен. — Так валяй, объясни. Ты же у нас тут самый умный. Объясни, зачем соваться в дерьмо, если можно не соваться!       Затем, что он по жизни в дерьме, хочет сказать Микки, но молчит, только руки сжимает в кулаки и челюсти стискивает так сильно, что зубы вот-вот крошиться начнут. Квартира у Галлагера для шестнадцатилетнего парня, и мозги для него же.       — Я дал себе слово защищать Мэнди, — неожиданно честно говорит он. — Он не даст ей спокойно жить, будто ты не знаешь этого.       — Он не знает, где она, — напоминает Йен.       — И? — фыркает Микки. — Это мешает ей в панике оглядываться по сторонам, когда она ездит на работу? Мешает бояться?       — Это северный Чикаго, — настаивает Йен. — Здесь всё по-другому.       — Синяки на лице и теле такие же. И кости ломаются так же. И пуля по-прежнему убивает.       — Ты же не хочешь сказать, что... — бледнеет Галлагер. — Блядь, Микки.       — Я же сказал, — ухмыляется он, — не лезь.       — Не лезь, — передразнивает тот. — Подумаешь, придётся понавещать тебя в тюрьме несколько лет.       Микки хмурится, но не отвечает. Он не просит навещать его в тюрьме, он вообще ничего не просит, но Галлагер дохуя вбил себе в башку. Он начальник Микки на работе, он трахает его дома, а теперь пытается ещё лишить и права голоса? В его, Микки, жизни?       — Я не твоя вещь, — медленно проговаривает он.       — Чт... ты ебанутый? — Какое искреннее охуение. — Где я об этом сказал?       — Не еби мне мозги.       — Блядь, вас хоть на десять минут можно оставить? — раздаётся от двери голос Мэнди, и Микки закатывает глаза. Явилась.       С другой стороны, это значит, что Галлагер заткнётся, а через часок Микки просто свалит, и останавливать его тот не станет. Что он скажет? Как объяснит Мэнди, почему вдруг лезет в жизнь Микки?       — Наконец-то ужин, — кидается к ней Йен, но она отступает.       — Что происходит?       — О чём ты?       Блядь, как он с такими актёрскими данными в прошлый-то раз не спалился? У футбольного нападающего, когда он забивает просчитанный гол, удивления на лице больше, чем у Галлагера в голосе.       — Дуру из меня не делай.       — Мэнди...       — Микки, — зовёт она и, сунув Йену бумажный пакет, подходит, — в чём дело?       — В чём бы ни было, к тебе не относится.       — Неубедительно. Повторить?       — Не поможет.       Они буравят друг друга взглядами: ждут, кто сдастся первым. Микки не собирается. Мэнди, видимо, тоже. Галлагеру почти удаётся слиться с мебелью, потому что он до сих пор не всёк в тему.       — В чём дело? — повторяет она.       — Не-а.       — Микки!       — Отъебись нахуй! — срывается он. — Что, блядь, непонятно было, когда я сказал, что это не твоё дело? Ты живёшь с Галлагером — живи. Не лезь ко мне.       В глазах Мэнди столько ярости, что Микки бы давно испепелило, но вместо этого он злится только сильнее. Блядь, как будто он здесь — единственный, у кого есть мозги, потому что эти двое ведут себя как пятилетки. Делают какие-то выводы, доёбываются, почему-то считают, что Микки им чем-то обязан. Кому и чем? И почему? Ебучий Галлагер, как же всё было просто, пока не выяснилось, что они с Мэнди когда-то корешились.       — Кеньятта? — неожиданно тихо спрашивает она и складывает руки на груди.       Без вызова спрашивает. Да и вообще это не похоже на вопрос, она не дура всё-таки. Делать из неё дуру Микки и не собирается, но и отвечать не хочет. Не хочет пугать её сам, у неё и без того этот её ебанутый бывший, который считает её своей собственностью.       — Ну ты и вляпалась, Мэнди, — вместо этого говорит он.       — Так, может, хотя бы ты не будешь? — приподнимает брови она.       — Мэнди...       — Да помню, — взмахивает руками она, — я помню! Ты говорил, что убьёшь его, если ещё увидишь, но почему мы не можем просто послать это нахер? Микки, пожалуйста.       — Потому что он торчит у нашего дома, где живём, напомню, мы с тобой? Я хочу входить в свой дом тогда, когда мне надо, а не когда мне позволяют.       — Ну он же не станет торчать там вечность, — вставляет Йен, и Мэнди злобно на него зыркает:       — Хоть ты-то не лезь.       — А ты не охуела командовать?       — Охуела, — соглашается она. — Да, охуела. Потому что с какого-то хера у меня тут вдруг нарисовались два самоубийцы. И если одного можно убедить никуда не соваться, то второй — поехавший саус-сайдский гопник. Который, правда, в месяц зарабатывает столько, сколько в Саус-сайде не заработать за год, и снимает квартиру в нормальном районе. Какая разница, где и чем ты живёшь, правда, Микки?       — Успокойся, — ровно просит он.       — Я успокоилась, — кривится она, всё сильнее и сильнее повышая голос. — Успокоилась, а потом выяснила, что Микки Милкович играет по правилам.       — Мэнди, перестань, — твёрдо произносит Йен.       — Да как я...       — Заткнись! — рявкает он, и она застывает на месте с открытым ртом. — Жрать садитесь. А ты, — поворачивается он к Микки, — ночуешь тут до тех пор, пока Кемаль не перестанет появляться у вашего дома.       — Какой Кемаль? — непонимающе переспрашивает Мэнди.       Микки только собирался возмутиться, но она его перебивает, так что вся его язвительность улетает в её адрес.       — Твой бывший, ослица тупоголовая.       — Вы не можете запомнить имя Кеньятты, а тупоголовая я? — уточняет она.       — Какая, блядь, разница, как его зовут, — взывает Йен. — Кеньятта, Кемаль, хоть Кваху Свет Утренней Зари!       — Расист, — ухмыляется Микки, и Мэнди смеётся.       На полминуты становится легче: выглядит всё так, будто они просто по-дружески собрались втроём. Будто нет никакого Саус-сайда, а где-то за спинами не маячит призрак горного тролля. Но тут Мэнди хватает Микки за руку и, заглядывая ему в глаза, цедит:       — Ты останешься здесь, понял? Кеньятта отвалится, когда найдёт себе новую бабу.       — Ты уже настолько обжилась в квартире Галлагера? — цепляет он.       — Раз шутишь, значит, остаёшься, да? — не отстаёт она.       Микки не отвечает и на Галлагера не смотрит, хоть и видит краем глаза, что тот на него уставился, будто на его теле проявляются какие-то неведомые символы. Ему всё ещё не нравится эта идея. Его точит изнутри осознание того, что он сбегает от своей проблемы, но Мэнди умеет быть убедительной, когда перестаёт быть самоуверенной сукой.       Чёрт с ним, переночует сегодня у Галлагера. В конце концов, Галлагер у него однажды тоже ночевал. Так что они вроде как и в расчёте.