Эй, Микки!

      Микки ненавидит рыбу, но говорить об этом вслух сегодня, когда атмосфера в квартире такая напряжённая, что на неё можно топор повесить, совсем не тянет. Поэтому жевать он старается быстро и почти не дыша, лишь бы вкуса не чувствовать. Она во рту мерзко разваливается на волокна, хотя какие, блядь, волокна, это же не мясо, тут даже жевать толком нечего! Мэнди с Йеном наперебой хвалят повара, стараниями которого эта херня тает во рту, а Микки думает только о том, что доесть осталось совсем немного. А потом не выдерживает и вилкой выкалывает рыбине глаз, потому что его бесит, что он такой мутный и лупит ему в душу.       Мёртвая рыба смотрит в душу. Ну да, конечно. Нервишки кому-то подлечить пора.       Мэнди отбирает у Йена тарелки, когда тот пытается собрать со стола, и идёт мыть посуду, оставив их вдвоём на диване. Микки устал за сегодня адски, но взгляд постоянно падает на Галлагера, и в груди копошится что-то незнакомое. Тот выглядит таким измотанным, будто его собаки драли. Сидит, съехав жопой на самый край диванной подушки и откинув голову на спинку. Глаза закрыты, но до расслабленности позе далеко: кулаки он сжимает с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Микки всё смотрит на него, изучая, а Мэнди завязывает с посудой, осторожно расталкивает Йена и отправляет в душ, а потом сгоняет Микки с места, достаёт подушки с одеялами и разбирает диван, а потом и кресло.       — Ты будешь в кресле спать, — с неясной злостью оповещает она и кидает в него подушку.       — Хоть на полу.       — На полу Йен не разрешит, — дёргает плечом она и, помолчав, добавляет: — Спасибо, что остался. С тобой он вроде ведёт себя поживее.       — Ты вот это сейчас назвала «поживее»? — недоверчиво вскидывает брови Микки, и она криво улыбается.       — Именно. Мне тут, знаешь, есть с чем сравнить. Так что хоть ты его не доводи.       Микки очень не любит, когда его вдруг накрывает стыдом, но ещё больше не любит, когда это не вдруг. Он всё ещё пытается уговорить себя, что дело совсем не в нём, что у Галлагера совсем другие истории, но получается с каждым разом паскуднее и паскуднее. Убедить себя, что ни в чём не виноват, становится всё сложнее.       — Он на той неделе несколько ночей вообще не спал, — продолжает тем временем она и внимательно смотрит на Микки. — Сейчас хотя бы со сном проблем никаких. Но настро...       — Блядь, да ты заткнёшься? — не сдерживается он. — Я бы на месте Галлагера не хотел, чтобы ты рассказывала мне всю эту херню. Напомнить тебе, что он мой начальник?       Мэнди щурится, но не продолжает. Взгляд её выдержать приходится, потому что иначе она что-то заподозрит, но у Микки и так полное ощущение того, что она его насквозь видит. Сканирует с головы до ног, а потом вздыхает и садится на подлокотник дивана.       — Он не заслужил этого всего. Такой классный, а вместо мужиков попадаются сплошные мудаки, которые западают на красивую мордашку, член и подтянутое тело. Может, раньше его это и устраивало...       — Мэнди, — опять одёргивает Микки, — не надо. Есть вещи, которые мне о нём лучше не знать. Про субординацию слышала?       Про субординацию, да. Это он очень удачно слово вспомнил, потому что, пока она говорила, в голове стучало только слово «ревность». Как будто у него есть хоть один повод ревновать Галлагера.       Когда в душ идёт Мэнди, Йен как-то пытается развлекать Микки, но получается откровенно отвратно — хотя бы потому, что язык у него во рту еле ворочается. Он болтает о какой-то херне, путает окончания, меняет местами слова, но Микки его каким-то непостижимым образом всё равно понимает и даже умудряется сдерживать смех. Потому что такой Галлагер правда смешной.       Потому что смешной Галлагер — это легче, чем срывающийся на людей или пытающийся сесть за руль, нихуя не соображая.       Получасом позже свет уже погашен. Микки лежит в кресле и почему-то жуть как хочет видеть макушку Галлагера, но подлокотники мешают, и он, разозлившись, поворачивается спиной к дивану. Всё слишком запуталось, и это бесит, потому что разбираться не хочется.       Хотя что тут разбираться?       Вряд ли Галлагер смог бы запасть на кого-то менее подходящего. Вряд ли.

* * *

      Звонкий писк будильника утром четверга ввинчивается в мозги раскалённым сверлом. Микки подрывается на кровати и не сразу соображает, где находится, но тут его взгляд натыкается на взъерошенный затылок Галлагера, с глухим стоном пытающегося дотянуться до телефона и вырубить этот ад, и он вспоминает. Звук затихает, Мэнди ворчит и накрывается одеялом с головой, а Галлагер оборачивается и сонно улыбается.       — Доброе утро, — говорит шёпотом.       Микки сначала просто кивает, но тут в памяти всплывают вчерашние слова Мэнди, и он хрипло выдавливает:       — Доброе.       И понимает, что не врёт. Оно и правда доброе. Во всяком случае, убивать впервые за долгое время совсем не хочется.       — Я по будням дома не завтракаю, чтобы Мэнди не будить, — продолжает шептать Галлагер.       — Я по будням вообще не завтракаю.       — А когда я у тебя первый раз остался? — сводит брови тот, и Микки бросает быстрый взгляд на Мэнди.       Галлагер соображает в секунду и выглядит так, будто спизданул лишнего. Он и спизданул, и надеяться остаётся только на то, что она уже успела уснуть. В первый раз остался. Йен, блядь.       Паника перещёлкивает выключатель, и ответа Галлагер уже не ждёт. Он встаёт с кровати и уходит в ванную, пока Микки, с трудом скрежеща шестернями, вспоминает, что он тогда и правда накормил Йена завтраком. Ну, пусть считает Микки образцом гостеприимства. Ему же ни к чему знать, что он всю ночь не спал, поэтому проголодаться успел как зверь.       Утро как будто расставило всё в мозгах по своим местам. И на Йена злиться не хочется за сцену, и на Мэнди за то, что наговорила. На себя хочется, но Микки гонит эти мысли. Он улыбается Галлагеру, когда тот выходит из ванной, а потом технично скрывается и сам чистить зубы, потому что Йен снимает домашнюю футболку, а Микки не железный.       Микки, блядь, только сейчас вспоминает, что они вчера собирались трахаться, пока этот огромный шкаф Мэнди — серьёзно, он такой огромный, что там наверняка можно отыскать небольшую африканскую Нарнию, — им не помешал. И это не смешно, потому что у Микки, кажется, развилась ебанутая зависимость, и он не в курсе, как от неё избавиться.       Через полчаса они сидят в машине на парковке у «Макдоналдса». Микки пьёт обжигающий кофе, потому что он тут охуенный, и «Старбаксы» никакие не нужны, а Галлагер жуёт булку и запивает её чаем, в который всыпал четыре пакетика сахара, стащив один у Микки, и влил молока. Микки хотел было закатить глаза, но понимает, что это забавно — смотреть на Галлагера, который не сидит с унылым видом, а бодренько работает челюстями и прихлёбывает чай.       — Пришлось поменять будильник, когда Мэнди ко мне переехала. У меня раньше песня стояла...       — Я помню, — перебивает Микки, и Йен кивает.       — У меня теперь паранойя, и я каждый вечер проверяю, тот ли будильник я включил, а то вдруг она услышит.       — С будильником ты не прокололся, — пожимает плечами Микки и делает большой глоток, — зато решил сказать вслух, что ночевал у меня не раз.       — Мэнди крепко спит, — не особенно убедительно бубнит Галлагер.       Микки смеётся, и тот сначала смотрит на него с подозрением, а потом расправляет немного плечи. Не вынуждал бы с ним разговоры вести и напоминать, для чего они видятся, цены бы ему не было.       А вообще ему нравится это утро. Что-то назойливо стучит в голове, напоминая, что это не насовсем, поэтому он пытается особенно в атмосферу не погружаться, но сегодня непривычно.       Сегодня — легко.       Едва войдя в офис, они расходятся сразу каждый по своим местам и не видятся даже за обедом. Микки и с работы-то уходит, так и не отследив, куда пропал Галлагер, а тот, оказывается, не пропал: ждёт его около машины.       — Ты в мои личные водители подался?       — Хочу убедиться, что у твоего дома никого лишнего, — спокойно отвечает тот и, оттолкнувшись от крыла, подходит к урне и тушит окурок. — Садись.       Мэнди бы наверняка оценила, что Микки даже возмущаться в ответ не стал, но она об этом никогда не узнает. Её бывший торчит у дома, как будто прирос к этой чёртовой скамейке за время дежурства.       — Хочешь со мной поспорить? — осведомляется Йен, паркуясь неподалёку и поворачиваясь к Микки. — Я сегодня готовился.       — А ебучий смысл в чём?       — Его и вчера не было, но тебе это не помешало. Хотя если смысл был в том, чтобы меня заебать, то поздравляю, тебе это удалось.       — Вроде ты мастер заёбывать. Моё дело жопу подставить.       Галлагер криво улыбается и заводит машину. Они трогаются с места и успевают проехать два светофора, когда он всё-таки ровно, будто пива купить просит, говорит:       — Не напоминай мне о своей жопе. Это моя навязчивая идея уже который день.       Микки не отвечает. Потому что они языками сцепятся, а им это нахуй не надо: они к Галлагеру едут, а там Мэнди, которой какого-то хера перестали ночные смены давать. Хотя она, может, сама попросила, чтобы на мужика своего не напороться где-нибудь. А где она на него напорется, если он к их подъезду переехал, лишь бы не упустить то ли её, то ли Микки. Это же надо быть таким ебланом. Микки, когда жил в Саус-сайде, нужного человека мог найти максимум дня за три, и это при условии, что тот залёг на дно. Хотя его поэтому каждая псина там и знала, а этого дебила Микки даже по имени запомнить не может. Огромный и тупой, идеальный прихлебатель. Микки таких быстро под себя прогибал.       — Опять ты, — ухмыляется Мэнди, когда они входят в квартиру, так больше и не обменявшись ни словом. — Мне начинает казаться, что ты подговорил Кеньятту, чтобы проводить побольше времени с Йеном.       — Завали, — лениво требует Галлагер и, войдя в квартиру, падает на диван. — Пожрать есть?       — Тебе общение с Микки на пользу не идёт, я узнаю его в твоих манерах.       — У меня на обед был картонный сэндвич, Мэнди.       — У меня на обед был скандал с посетителем, и я уверена, что это гаже картонного сэндвича, — она складывает руки на груди.       — Одному мне пожаловаться не на что, — качает головой Микки. — Охуенно.       Мэнди буравит его взглядом и, он видит, собирается что-то ляпнуть, но вместо этого разворачивается на пятках и уходит на кухню. Хотя с размерами галлагерской квартиры куда уместнее сказать «поворачивается к плите».       На ужин — курица. Охеренно вкусная, куда вкуснее вчерашней мерзкой рыбы, но Микки и тут сосредоточиться не может, потому что Галлагер кости обгладывает так, будто это самое важное, что сейчас есть в его жизни. Сначала кости, а потом с пальцев сок слизывает, и Микки начинает подозревать в себе нездоровый фетишизм по части еды, потому что блядь, что возбуждающего в жратве?       В жратве ничего. Но Галлагер что курит похабно, что курицу жрёт. У Микки, кажется, серьёзные проблемы. И одна из них — что в кресле сидит, уставившись в телевизор, грёбаная Мэнди, а квартира — микроскопическая. Здесь даже дверь спальни не закрыть, чтобы отвалиться спиной на кровать и лишить себя шанса постоянно пялиться на Галлагера. Потому что перестать это делать, не запирая дверь, оказывается, нереально.       Галлагер ест, Галлагер пьёт, Галлагер смеётся — он, блядь, везде. Сука рыжая, косится ещё иногда и ждёт реплики Микки в продолжение разговора, и ему с большим трудом удаётся собрать мозги в кучу и выдать что-нибудь, хоть немного приближенное к теме. Йен кивает, подхватывает, Мэнди продолжает, а у Микки в голове какая-то херня. Что-то вроде безвкусных овощей, которые Мэнди к курице подала.       Микки кажется, что в этой комнате сейчас один овощ.       — Что за скандал на работе? — спрашивает он у Мэнди, лишь бы отвлечься, и она смотрит на него с подозрением, а потом передёргивает плечами.       — Один мудак решил, что вместо оплаты счёта он может полапать меня за задницу, и меня это устроит, — фыркает она.       — Не понял, — настораживается Йен. — Тебе пришлось ставить его на место самой?       — Видел бы ты, во что там всё превратилось! — возмущённо отзывается Мэнди. — Охранника уволили, потому что бухал на работе, и нового обещают взять ещё с февраля. За это время только два парня заглянули. Первый был в два раза худее тебя, когда ты начинал у нас работать. Второй решил, что домогаться меня — лучший способ получить должность.       — Ты ему объяснила, что это не так? — усмехается Галлагер.       — До сих пор иногда чувствую его благодарность за то, что оставила яйца при нём, — в тон ему отвечает Мэнди.       Микки наконец-то переводит дух, потому что тема и правда помогает отвлечься. И возмущается мудаками он искренне, и въебать им хочет совершенно искренне. Мэнди, конечно, хороша, но это не повод лезть к ней под юбку. Мужики-натуралы любят строить из себя альфа-самцов. Среди геев это, правда, тоже встречается, но всё чаще в клубах, а Микки по ним уже давно не ходит.       Вспоминают о времени они далеко за полночь. Мэнди уходит в душ, и Микки встаёт с дивана следом за ней, потому что галлагерский хер на расстоянии вытянутой руки, которую, блядь, нельзя вытягивать, — это слишком.       — Телефон надо на зарядку поставить, — объясняет он Йену, когда Мэнди запирается в ванной.       Аккумулятор заряжен на семьдесят восемь процентов, потому что он его заряжал на работе, но Галлагеру об этом знать не обязательно. Ему много о чём знать не обязательно. Правда, сейчас уже похер: член привык, что Йен рядом, и не рвётся из штанов на каждом судорожном движении кадыка. Микки как будто снова вспоминает, что ему не четырнадцать. Поразительно, с сарказмом замечает про себя, но сделать успевает всего пару шагов.       Пару шагов, пока Галлагер не цепляется за его плечо и, вжимаясь членом — стояком, блядь, — в зад, не шипит на ухо:       — Ты специально это делаешь?       — Делаю что? — сглотнув, спрашивает Микки и слегка выгибается, когда Йен толкается бёдрами.       — Хочешь сказать, что ты всегда жрёшь курицу так, что у всех присутствующих члены встают по стойке смирно?       — Я хотя бы пальцы не облизывал, — сдаётся Микки — какой смысл что-то скрывать? — и подаётся назад.       Йен шумно вдыхает.       — Да ты, блядь, шутишь.       Микки не до шуток. Он закрывает глаза, схватившись за столешницу, вслушивается в шум воды в ванной и трётся ближе к Йену, которого будто вообще не волнует, что они оба в штанах. Он проходится ладонью по животу Микки, впивается в рёбра короткими ногтями и тянет его на себя ещё ближе, а потом спускается рукой ниже, в секунду расстёгивает пуговицу джинсов и запускает пальцы в трусы.       — Сука, — выдавливает Микки и приподнимается на мыски.       Он вслепую шарит рукой сзади, оттягивает резинку галлагерских спортивных штанов и с силой оглаживает его зад сведёнными пальцами, пока тот дышит в шею, прихватывая кожу зубами, и двигается размашистее.       — Если Мэнди выйдет... — пытается Микки, но Йен его перебивает:       — Нахуй Мэнди, — почти рычит он. — Прятаться от неё было весело, пока у меня яйца не поджимались каждый раз, когда я тебя вижу.       И он, конечно, чертовски прав, во всяком случае, Микки тоже почти похуй, но мысль неебически настойчива.       — Блядь, — цедит он и, выворачиваясь из рук Галлагера, почти падает перед ним на колени, как перед святыней, сдёргивает штаны и без лишних игр с горячим дыханием берёт член в рот.       И чуть не стонет в унисон с Йеном, когда тот инстинктивно толкается ему в горло.       Играть не хочется. Хочется кончить наконец, потому что даже воздух вокруг искрит и волосы дыбом по всему телу поднимаются. Он ритмично насаживается ртом на Галлагера, совсем немного пропуская головку в горло, слегка прокручивает ладонь, а второй рукой обхватывает свой член и чуть не дохнет от искр, посыпавшихся из глаз.       Они каким-то непостижимым образом умудрились не трахаться грёбаную неделю, и у Микки это в голове не укладывается. Он старательно отсасывает Галлагеру, который уже почти висит на стойке, и надрачивает сам себе. Ёбаный пиздец. В нескольких футах через стену отмокает в душе Мэнди, которая останется заикой до конца дней, если решит выйти в комнату слишком рано, но ему похуй. Как и Йену, судя по всему, который зарывается руками в его волосы и давит на затылок.       Микки не сложно.       Микки принимает в горло и придавливает член языком, и Йен вцепляется в его волосы с такой силой, что он опять почти стонет.       — Блядь, — выдыхает наверху тот и кончает, уронив голову на руки, и Микки хватает пары быстрых движений рукой, чтобы последовать за ним.       За стеной выключается вода, и Микки с трудом поднимается на дрожащие ноги и тянется за салфетками.       — Как думаешь, есть шанс, что Мэнди ослепла, пока была в душе? — спрашивает Йен, затягивая шнурки на штанах и принимаясь поправлять Микки волосы.       — Хотелось бы, — бурчит он, — но вряд ли.       — А хоть один, что она не начнёт вопить что-то вроде «я же говорила»?       — Больше одного, если повезёт.       — Каким богам молиться?       — Не ебу.       Микки поднимается на ноги и застёгивает пуговицу джинсов ровно в тот момент, когда Мэнди выходит из душа. Выходит, замирает в паре шагов, глядя на диван, а потом переводит взгляд на них и заявляет:       — Могли бы и расстелить. Хотя вы, конечно, были слишком заняты.       — Конечно, — закатывает глаза Микки, и она ему подмигивает.       Подмигивает, но молчит, и у него мурашки бегут вдоль позвоночника.       Довела.       Он очень надеется, что его уход в ванную не похож на бегство, хоть по сути им и является. И лучше бы он, конечно, остался в комнате, чтобы контролировать, что там происходит. Потому что Мэнди дожмёт Галлагера на раз-два. С другой стороны, они же вроде решили, что похер. Терпеть её просто совсем не хочется, а придётся, если дать ей волю.       Он тяжело опирается на раковину и разглядывает себя в зеркало. Вообще выглядит он довольно беспалевно, если только не считать маньячно блестящих глаз и перекрученной лямки майки, потому что у Галлагера пальцы больно уж подвижные. Микки мог бы задать себе сейчас вопрос, нахуя он это сделал и что на него нашло, но... не задаёт. Более того, по лицу расползается диковатая улыбка. Ну пиздец.       Уважаемые ебанувшиеся, поднимите руки. Милкович, а ты почему не поднимаешь? Давай-давай, ты же у нас тут самый ебанутый.       — Микки, хоть воду включи! — орёт из-за двери Мэнди. — Не заставляй нас думать, чем ты там занимаешься!       — Не заставляй, — вторит ей Йен, и Микки закатывает глаза. Да Галлагер был бы первым — единственным — в очереди за этой дверью, если бы Микки тут правда дрочил.       Он делает глубокий вдох и ненадолго задерживает дыхание. Ладно. Этот срыв был вопросом времени, потому что начиналось это всё ради секса, а теперь им приходится мариноваться, да ещё и находясь в такой крохотной клетушке. Тут и вдвоём-то было тесно, а втроём так вообще, двигаться лишний раз не хочется.       Микки вон десять минут назад двинулся, и к чему это привело?       Да не пошло бы оно всё нахуй? В конце концов, они наконец потрахались после недельного перерыва. Теперь всё определённо должно стать немного легче.