Эй, Микки!

      Когда Микки просыпается, вокруг темно, а Йен, перекинув через него руку, обхватил пальцами запястье и дышит в шею. Он всё время так спит, Микки давно привык. Сложно не привыкнуть, когда просыпаешься так каждый день на протяжении нескольких месяцев.       Он аккуратно отцепляет от себя пальцы Йена и садится на кровати. Оборачивается через плечо, едва улавливая его черты в тусклом свете фонарей с улицы, и не сдерживается: тянется рукой и гладит Йена по лицу. Щетина слегка колет ладонь, а Йен немного подаётся навстречу прикосновению и натягивает одеяло выше.       Мерзляк.       Летом-то постоянно кутался в простыню и прижимался к Микки, буквально прилипая к нему всем телом, что уж говорить про зиму, тем более она холодная в этом году.       Он хотел бы сказать Йену, что ему нравится так просыпаться. Нравится, что больше не нужно перекидываться ебучими смс-ками, которые он ненавидит всеми фибрами души, что не нужно думать, где и когда они встретятся, что нет смысла пря... хотя нет, это признать он пока не готов. Может, и никогда не будет. Он не то чтобы прячется — просто не горит желанием орать всему миру о своей жизни.       Миру это ни к чему. Микки — тоже.       Йен не возникает. Не хватает его за руку на улицах и не вжимает в стеллаж с макаронами в супермаркете — а они да, иногда, очень редко, но ходят за покупками вместе: Галлагер любит ходить за Микки по пятам со списком и проверять, ничего ли он не забыл. Заёбывает, к слову. Реально заёбывает. И сам прекрасно об этом знает, судя по широченной лыбе каждый грёбаный раз, когда Микки мечет в него молнии глазами.       Но Микки впервые за долгие годы спокойно. Иногда, правда, бывает скучно, но тогда они курят траву, или едут на хорошо обоим знакомую саус-сайдскую заброшку и расстреливают по обойме в бутылки и прочую валяющуюся там херню, или трахаются так, чтобы ни одной мысли в башке не осталось — хотя ладно, блядь, это работает каждый день, — или угоняют тачку, которую потом скидывают ссыкловатому Джимми. Тот шугался первое время, но сейчас, кажется, привык. И баблом делится справедливо, особенно после того, как Микки пригрозил, что отстрелит ему яйца, если вдруг вздумает наебать.       Только идиот не поверит угрозам Микки. А Джимми, оказывается, не идиот. Пацан странный, конечно, с золотым «ролексом» в жопе родившийся, совершенно не понимающий саус-сайдской жизни, но и нахера оно надо. Они давно не там. Просто принесли немного своих правил в северный Чикаго.       Микки похуй на все правила.       Он встаёт с кровати, с хрустом потягивается и выходит из спальни. Пытается выйти, точнее, потому что три-два-один...       — Я, между прочим, ради тебя раньше ложусь, — слышит сзади недовольный, но нихера не сонный голос Йена, — а ты лишние полчаса не можешь в кровати полежать, чтобы я выспался хоть раз!       — Да ладно, — недоверчиво тянет Микки и оборачивается, складывая руки на груди и локтем нажимая на выключатель. Они оба щурятся. — Если я не встану, ты проваляешься в кровати до обеда.       — Тебе жалко свой охуенный матрас, я не понимаю?       — Ты неделю выносишь мне мозг, что сегодня у нас дохерища дел. Твоё «сегодня» пришло, вставай давай, спящая красавица. Я пытался тебя отговорить, если помнишь. Так что валяй. Навстречу своим желаниям.       — Я втрахаю тебя в кровать, если пойду навстречу своим желаниям.       Ну или дела могут и подождать.       В конце концов, полчаса всё равно ничего не изменят.

* * *

      К тому времени, когда они добираются до кухни и завтрака, на улице начинает понемногу светлеть. Микки прихлёбывает кофе, а Йен лениво ковыряет вилкой омлет. Его дурная привычка чуть ли не каждый божий день печь блинчики, к счастью, сошла на нет, так что они завтракают по-человечески — то омлетом, то тостами, то вафлями, то остатками пиццы. Йен завтракает, если быть точным: Микки себя так и не приучил.       Он делает ещё глоток и давится, потому что вдруг слышит:       — Заявление об увольнении подпишешь?       — Что? — сипло переспрашивает Микки и стучит себя кулаком по груди, потому что хуй знает, куда влился этот кофе, но явно не туда, куда надо.       — Я хочу уволиться.       — Ты башкой ёбнулся? — начинает злиться он. — Какого хуя я слышу сейчас?       — Да мне надоело! — повышает голос Йен, отшвыривая в сторону вилку. — Надоело делать вид, что между нами ничего нет, мне хочется послать в пизду эту корпоративную этику. Как я вообще должен скрывать свои постоянные стояки, когда у тебя, блядь, эти порнушные брюки...       — Которые? — зачем-то уточняет Микки.       — Все! — рявкает Йен. — Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, — мягче добавляет он. — Ты мой начальник. Я твой подчинённый. И да, дома, конечно, всё наоборот...       Он многозначительно умолкает в ожидании, видимо, реплики Микки, но он молчит, только улыбается. Никто и никогда раньше за него не переживал. За него и за то, как он выглядит со стороны. И на самом деле это пиздец как странно, но Микки дохера доволен. А Йен злится, глядя на его довольную физиономию.       — Остальным корпоративная этика не мешает, — дёргает плечом Микки, не давая Йену сказать, а он явно хочет высказаться.       — Может, это потому что у нас парочек нет в офисе? — саркастично уточняет тот.       — Ну да, парочек нет, — кивает он, — Кев, Ви и Светлана уже почти год живут втроём.       Йен сводит брови и, кажется, зависает, но после паузы всё же подаёт голос:       — Что?       — Оглох? — заботливо интересуется Микки.       — Да не пизди, — одновременно с ним недоверчиво тянет Йен. — Откуда тебе знать.       — Так они не прячутся.       — Я не знал!       — Хотел бы я быть на твоём месте.       — Но Ви лучшая подружка Фионы!       — Хорошая из твоей сестры подружка, что я могу сказать.       Йен буравит его взглядом, пока он допивает кофе и отставляет чашку в сторону. И открывает уже рот, чтобы сказать что-нибудь ещё, но стук в дверь мешает.       — Явно Мэнди, — закатывает глаза Микки, но открывать не идёт, вместо этого наливает себе ещё кофе.       Йен дёргается в сторону выхода, когда стучат второй раз, но косится на Микки и остаётся на месте. Не то чтобы Микки ему запрещал, нет, он об этом даже не думал. Просто Галлагер то ли ещё не обжился, то ли хер разбери, в чём там дело. Дверь открыть он не может, а вот неловко елозить на стуле и бросать на Микки виноватые взгляды — это пожалуйста.       — Да иди, иди, открывай, — не выдержав, разрешает он.       — А ты уверен, что...       — Валяй, — торопит Микки.       Йен тут же слетает со стула, и Микки ничего не остаётся, кроме как прислушиваться. Вот открывается дверь, вот они верещат так радостно, будто не виделись лет десять, а вот оба вваливаются на кухню, и Мэнди трясёт головой, осыпая Микки колкими брызгами растаявшего снега.       — Блядь! — выругивается он и отряхивается. — Ты нахера тут?       — Пришла напомнить тебе, неблагодарная мразь, о твоих планах на сегодняшний вечер, — язвительно отзывается она и плюхается на стул Йена. — С тебя станется забыть.       — Я бы с удовольствием, но вот этот не даст.       — Не даст тебе, если ты не пойдёшь? — ухмыляется она и, отобрав у Микки чашку, отпивает кофе. — Или кончить тебе не даст? Ой, не ебу, как это у вас называется.       — Личным пространством, — услужливо подсказывает Йен, и Мэнди недоверчиво смотрит на него.       — Микки не идёт тебе на пользу.       — А тебе на пользу не идёт недотрах, — ворчит Микки, и она пихает его локтем.       — Я почти готова вычеркнуть тебя из списка приглашённых.       — Ну нет! — тут же возмущается Йен. — Зачем ты это сказала? Посмотри, у него уже надежда в глазах! Ты вообще знаешь, чего мне стоило его уговорить?       О, Мэнди этого никогда и не узнает. Зато Микки в курсе. В курсе, что Йен вошёл во вкус и теперь сам постоянно тянется за коробкой на верхней полке шкафа, чтобы освоить что-нибудь новенькое. Кляпы ему не зашли, причём ни в каком виде и ни на одном из них, зато анальные шарики, к удивлению Микки, приглянулись. Если поначалу у него был какой-то странный пунктик на неиспользование тех игрушек, которые мешают ему чувствовать Микки, то сейчас всё уже стало совсем иначе.       Микки это устраивает. А с кляпами они ещё разберутся.       Мэнди болтает, и болтает, и болтает, и никак не может заткнуться, он её уже даже не слушает, да и Йен откликается довольно вяло, а минут через пять и вовсе не выдерживает:       — Тебе на работу не пора случайно? Готовиться к вечеру, например.       — Точно не идёт на пользу, — безапелляционно заявляет она, но встаёт.       — Я сегодня подыщу тебе кого-нибудь, кто так же не пойдёт на пользу тебе, — подмигивает ей в ответ Йен, и Микки с трудом прячет улыбку.       Когда он там беспокоился, что эти двое объединятся против него?       Ха.       Так ей и надо, пожалуй.

* * *

      — Только не говори, что собираешься идти в чёрной рубашке, — настораживается Йен, входя вечером в спальню. Микки продолжает молча застёгивать пуговицы. — Микки? Почему ты молчишь?       — Сам сказал не говорить, — отвечает он и проводит рукой по волосам.       — Да ты шутишь.       — Точно. Потому что я тот ещё ебучий шутник.       — Я же просил надеть что-нибудь другое!       — Что? — загорается Микки, оборачиваясь к нему. — Что? Свитер с оленями? Колпак Санты? Что я должен надеть? Завали, Галлагер. Я и так повёлся и повесил на окна эти долбоебические гирлянды! Продолжишь меня ограничивать — съебёшься отсюда раньше, чем успеешь произнести кличку главного оленя Санты.       — Рудольф, — торопливо тараторит Йен и под подозрительным взглядом добавляет: — Просто проверил.       — Проверил, насколько сильно тебя нужно пнуть, чтобы ты долетел до двери?       — Да ладно, Микки, — мягко зовёт тот и подходит ближе. — Тебе идёт чёрный, но ведь сегодня Рождество. Может, хоть что-нибудь...       — Йен.       — Ну хоть еловую ветку в карман сунь! В нагрудный, Микки, а не на заднице. Я не собираюсь потом зализывать ссадины от иголок.       Микки только хмыкает, потому что знает точно: если понадобится, Йен сделает что угодно и не будет ни думать, ни спрашивать. Просто сделает.       По-прежнему препираясь, они выходят из дома и садятся в такси. До Петли максимум минут десять езды, хотя сегодня на улицах столько народу, что проще, наверное, было бы идти пешком. Гуляющие бродят по улицам, игнорируя сигналы таксистов, и у ресторана машина останавливается только через сорок с хером минут.       Если бы Микки ехал один, он бы уже сто раз взбесился. Но с Йеном — по-другому.       Мэнди в блестящем тёмно-зелёном платье курит у входа.       — Сколько раз успели потрахаться в такси? — едко уточняет она, когда Йен наклоняется, чтобы чмокнуть её в щёку.       — Шесть, — коротко отзывается он и подмигивает, — нам много не надо. Ну ты же помнишь: сунул, кончил, все дела.       — Долбоёб злопамятный!       — Ага, — радостно щерится он и входит в ресторан.       — Я думал, ты хоть в Рождество будешь меньшей сучкой, но не сложилось, да?       — Без шансов, — соглашается Мэнди и подставляет щёку. — Это для меня слишком.       Конечно, это для неё слишком, Микки знает. Слишком уж много у них общего. Раньше они цеплялись друг за друга так, будто были последней надеждой на спасение, а сейчас...       — Извини, — искренне говорит он, забирая у неё сигарету и затягиваясь.       — За что? — хмурится она.       — Я тебя кинул.       Мэнди криво улыбается и едва успевает подхватить сползающее с плеча пальто.       — Да ладно. Ты мне ничего не должен. А даёшь всё равно больше, чем те, кому до этого реально должно быть дело. — Она хмыкает и после паузы добавляет: — Мы с тобой вроде как брат и сестра, да? Пиздимся до крови то друг с другом, то вместе против остальных.       — Никогда не хотел иметь сестру.       — А я всегда хотела нормального брата.       Они молча докуривают сигарету и тоже входят в ресторан. Зал украшен гирляндами и шарами, в углу стоит ёлка, негромко играет музыка. Микки бегает глазами по залу в поисках Йена и неожиданно для самого себя видит его выходящим из распашных дверей кухни — в белом фартуке и подносом в руках. И оленьими рогами на голове, конечно, как же без этого. Мэнди смеётся, видя его, а Микки только качает головой.       К десяти за столом оказывается человек тридцать, он не считает, но где-то около того: персонал ресторана и их семьи. Более разномастной компании Микки видеть ещё не приходилось: хозяин ресторана, у которого из-под рукава простого свитера выглядывают часы за десятку тысяч баксов, подкладывает картофельное пюре сидящей напротив официантке, пока шеф-повар объясняет своей соседке, как приготовить курицу так, чтобы она получилась сочной.       Микки вдруг ловит себя на мысли, что, кажется, никогда не встречал Рождество.       — Ты же помнишь, — вдруг оказывается у его уха Йен, — что мы здесь ненадолго, потому что Фиона позвала нас к себе? Там она с Джимми, Карл девчонку привёл, кажется. Ну и наверняка позже будут Кев и Ви. Со Светланой, видимо.       — Твоя семья и половина нашего офиса. Охуенная компания.       — Да будет классно! — дёргает его за плечо Йен. — Ви крутая.       — Ты утром говорил что-то про корпоративную этику. Жить со мной и работать тебя не устраивает, а встречать Рождество с Ви — в порядке вещей?       Йен замирает на месте с открытым ртом и хмурится.       — Не смотрел на эту ситуацию под таким углом.       — А стоило бы.       Йен не спорит. Да и вообще становится уже не до болтовни, потому что с каждым тостом за столом становится всё шумнее и шумнее. Кто-то постоянно встаёт танцевать, кто-то приносит ещё шампанского, и в какой-то момент Йен утаскивает из-за стола и Микки.       — Куда?       — Важное дело, — коротко отвечает тот, останавливается и, задрав голову, делает ещё шаг в сторону. — Вот, отлично.       — Да чт...       Договорить ему никто не даёт: Йен вдруг впивается в его рот таким голодным поцелуем, что у Микки на секунду мелькает мысль, будто тот и вправду собрался его сожрать. Он сначала теряется, потом слегка касается языком нижней губы Йена, а потом отстраняется и прищуривается:       — Что это, блядь, было?       — Омела. Но вообще на Мэнди залип сын шеф-повара, — охотно поясняет Йен. — Она вошла в зал с тобой, поэтому он думает, что вы пара. Нужно было намекнуть, что нет.       — Ну я даже не знаю, понял ли он твой намёк, — саркастично замечает Микки. — Он был таким тонким.       — Отъебись, — шутливо пихает его Йен.       — Это вот он? — приглядывается Микки, глядя на Мэнди, к которой с фужером подсаживается какой-то кудрявый блондин в костюме.       — Ага.       — С чего ты взял, что он сын шеф-повара?       — Вряд ли бы он стал называть отцом чужого мужика, м? Я тут вообще много выяснил, пока ты яйца на улице морозил. Кстати, надеюсь, они в порядке?       — Мудила.       — Нет, я серьёзно.       Микки не отвечает. Они с Йеном садятся за стол, когда парень уводит Мэнди танцевать. Когда он достаёт из кармана пиджака сигареты, у Микки в голове щёлкает, и он, скомандовав понимающе кивнувшему Йену приглядеть за Мэнди, выходит на улицу следом.       Блондин стоит в стороне от остальной компании и задумчиво курит. Микки, ни секунды не колеблясь, подходит к нему.       — Прикурить дашь?       — Конечно.       Он разглядывает незнакомца, даже не скрываясь. Среднего роста — повыше Микки, но точно ниже Йена, — в дорогом костюме. И сигареты он курит дорогие, и зажигалку Микки протягивал не дешёвенькую из супермаркета.       — Я Микки, — представляется он и, зажав сигарету зубами, протягивает руку, которую тот тут же пожимает.       — Стэн.       — Подкатываешь яйца к Мэнди, а, Стэн?       Он таращится на Микки так, будто впервые услышал в одном предложении своё имя и слово «яйца».       — Прости?       — Ты туговат на ухо?       — А ты кто такой вообще?       — Я её брат, — спокойно отвечает Микки, отшвыривает в сторону окурок и, сунув руки в карманы, перекатывается с мыска на пятки. — Повторю вопрос: подкатываешь яйца к Мэнди?       — Она мне понравилась. И вроде она уже совершеннолетняя, чтобы ты не следил за каждым её шагом?       — Я за ней и не слежу. Я планирую присмотреть за тобой, Сэмми.       — Стэн.       — Чтобы от неё отцепился её бывший мужик, мне пришлось позвать несколько друзей, — упорно продолжает Микки.       — И что особенного он сделал? Просто тебе не приглянулся?       Он, кажется, злится: крылья носа раздуваются, а глаза прищурены, и смотрит на Микки явно недружелюбно. Хотя и Микки вышел не для того, чтобы гостеприимно пригласить его в семью.       — Он её колотил. И я тебя предупреждаю сразу: если у тебя хоть на долю секунды мелькнула мысль, что если повод есть, то можно и ударить разок-другой, то пиздуй отсюда без оглядки. Понял, Бен?       — Стэн.       — Да мне похер, Билли.       Стэн приподнимает бровь и слегка склоняет голову. Смотрит на Микки уже без враждебности, а потом протягивает ему руку.       — Я тебя понял. Завтра хочу пригласить её на свидание.       — А у неё ты спросил?       — Спрашиваю сначала у тебя.       Микки ищет подвох. Переводит взгляд с уложенных волос на сшитый явно по собственным меркам костюм, потом — на начищенные ботинки. Ему на вид лет тридцать пять или чуть меньше, он явно приехал сюда на тачке и кажется довольно серьёзным, а Микки хочет, чтобы Мэнди не пришлось выгрызать место под солнцем зубами. Но немного не верит в искренность молодых богачей.       — Мы выросли в Саус-сайде, — наконец говорит он, — его законы так просто не выбить. Я тебя предупреждаю: если ты сделаешь ей больно, я тебя найду и размажу, кем бы ты ни был. Понял?       — Да.       Микки продолжает буравить его взглядом. Руку Стэн так и не убирает, и Микки всё-таки её пожимает. Пацан так себе, но, кажется, с принципами.       Хорошо, что Мэнди выходит на улицу в тот момент, когда они жмут друг другу руки, а не когда Микки был полон решимости въебать по самодовольной физиономии. Йен выходит следом и обеспокоенно смотрит на Микки, но расслабляется, увидев, что всё в порядке.       Они стоят у входа ещё минут пять. Снова закуривают, болтают, Мэнди смеётся.       Микки нравится, когда Мэнди смеётся. Если быть честным, он очень редко слышит, когда она делает это искренне.       В ресторан первыми возвращаются Мэнди и Стэн. Микки идёт следом, а Йен — за ним. Кажется, только для того, чтобы у самой двери наклониться к его уху и сказать:       — Не думал, что смогу любить тебя сильнее.       — Я тоже, — осторожно отвечает Микки.       Не договаривает, но делает первый шаг в сторону признания, и Йен сияет, как начищенный цент. Микки не помнит, каким было прошлое Рождество, но путь, который он прошёл за этот год, оказался безумно длинным. И таким же безумно сложным, с которого хотелось свернуть не раз и не два.       Хорошо, что не свернул. Всё в его жизни перевернулось с ног на голову и заняло непривычные места. Непривычные, но свои.       Впервые в жизни Микки счастлив.       Ему нравится.