Неуловимое

Lovely — Hippie Sabotage

      Каждое утро, кроме воскресенья, часов в шесть или в семь, мать целовала его в лоб, гладила лицо, кладя ладонь на щеку, или зарывалась рукой в сухие волосы, потрепывая их: тихо говорила о том, что Тецуе стоит проснуться, если он не хочет опоздать на учебу. Её нежная улыбка действительно ослепляла и дарила тепло, которое не способны подарить солнечные лучи — это тепло разливалось по телу и успокаивало быстро стучащее сердце после ночных кошмаров. Глядя на её улыбку, самому хотелось улыбаться, но стоило только попытаться, как что-то врывалось в голову вместе с глухой болью. Куроко, не торопясь, вставал с кровати, потирая кулачками зажмуренные глаза; прикрывая рот, долго зевал, ступая по белоснежному и пушистому ковру. Только учуяв вкусный запах, он замирал на месте, делая глубокий вдох. По запаху он пытался определить, что же ему приготовили на завтрак: он останавливался у порога кухни и спрашивал у матери. Иногда она говорила, что «Правильно, ты угадал», а иногда «Нет, Тецуя, попытайся еще раз». Бабушка в такое раннее время еще спала, и лучше ее было не будить. Голос у Тецуи тихий, но спросонья еще тише, а вот голос матери всегда был звонким и немного громким. Он любил такое утро. Любил нежные поцелуи матери, но ему было грустно, стоило заметить её уставший вид. Работа изматывала её, и приходила женщина поздно ночью, а уходила также рано, как и он. За завтраком они разговаривали об учителях, погоде и планах на день. Женщина старалась скрыть зевки, замазывала синяки под глазами светлым консилером, и пыталась показать, что все хорошо. Тецуя никогда не верил, но ничего не мог поделать. Иногда она так сильно уставала, что, только придя домой, садилась на кресло в гостиной и засыпала: в такие моменты Куроко укрывал ее пледом, целовал в лоб и желал спокойной ночи. Он знал, как сильно она старается, чтобы прокормить их семью, чтобы обеспечить всеми нужными вещами.       Куроко часто вспоминает моменты из детства, когда другие дети, подшучивая над ним, заставляли его плакать. Мама подходила к нему, садилась на корточки и, качая головой, говорила, что это не то, из-за чего он должен плакать. «Плохие вещи — это часть нашей жизни. Они всегда будут случаться, но от некоторых из них можно избавиться. Будь сильным». Она давала ему какой-нибудь маленький, сорванный у дороги, цветок, и утирала слезы, скатывающиеся по пухлым щекам, рукой. Они любили гулять вместе: просто смотреть на небо, на цветы, на ярко-зеленую траву или говорить о людях, которых видели — они анализировали их, размышляли, где они работают или учатся, какой имеют характер. Тецуя в этом преуспевал больше, чем его мать. Она трепала его по волосам и говорила о том, какой же он у нее смышленый, и что дети, издевающиеся над ним, просто не знают его так, как знает она, ведь, если бы знали, то обязательно захотели бы подружиться. Она окружала его заботой и любовью, никогда не ругала и просто подталкивала на нужные решения, не приказывая и не говоря, что правильно, а что нет — это решал сам мальчик.       Тецуя вспоминает с трепетом образ матери, ее губы, растягивающиеся в улыбке и руки, обнимающие и гладящие по лицу, утирающие слезы в трудные, для него, моменты… Она брала дополнительные смены, и, работая сверхурочно, совсем не жалела себя — три чашки кофе за семьдесят два часа, и часто без перекуса. Со временем, чем старше становился Тецуя, тем более уставшей выглядела его мать. Когда Тецуя был маленьким, ему казалось, что лицо матери блестит и вся она такая живая, энергичная, но, став старше, он понял, что все совсем не так — он снял розовые очки. Однажды она пришла домой, села в кресло, положила руки на подлокотники, прикрыв глаза и откинув голову на спинку, заснула. Ей наверняка снились хорошие сны: первое свидание с отцом Тецуи или какая-нибудь из их прогулок в выходной день. Она была прекрасной женщиной, повидавшей многое в своей жизни и пережившая ужасную боль от утраты. Такой, заснувшей навсегда, ее нашла бабушка Тецуи. Она долго не могла потом прийти в себя, все корила себя и всем сердцем желала чтобы ее дочь, красавица и умница, снова стала живой, и не важно, каким образом. Казалось, женщина просто уснула и вот-вот проснется, и, заспанными голосом, с нежной улыбкой скажет: — Все хорошо. Я просто немного поспала.       Тецуя окунулся в вязкую тишину за год до ее смерти. Они вместе с бабушкой и матерью пережили тот ужасный момент, когда в больнице, врач, просмотрев его карту с результатами анализов и снимками, сказал, что Куроко больше не сможет говорить. Бабушка плакала, все спрашивала «как же так? все же было хорошо…», но мама, женщина, что всегда опекала его и дорожила его здоровьем больше, чем своим, казалась настолько опустошенной, что было страшно видеть. Она говорила «мы справимся, вот увидишь, ты снова заговоришь», но ее забота совершенно погубила и без того слабый организм. Три чашки кофе за семьдесят два часа. Не раз и не два. Больше. Удивительно, как долго выдержало её сердце под такой нагрузкой, пыткой, что была обоснована только одним — «Тецуя должен вылечиться, у него должна быть счастливая жизнь, жизнь, в которой он может говорить». Иногда она включала на задний план детские видео с Тецуей и слушала его голос, когда он был то веселым, то смущенным или просто спокойным. В глазах все плыло, строчки на документах прыгали друг на друга и буквы так смешивались, что приходилось подолгу всматриваться, лишь бы понять хоть слово. Она не жалела себя, все уходила глубже в работу — казалось, ее смысл жизни превратился во что-то совершенно непонятное. Но никак совершенно не менялась ее улыбка, ее голос или любовь, что она продолжала дарить близким людям — только кожа становилась бледной, все больше появлялось морщин и все темнее становились синяки под глазами. Дрожь в теле становилась сильнее, но она словно забыла о том, какого это, заботиться о себе. Она стала напоминать живого скелета — настолько сильно исхудала: появились скулы, исхудали ноги и руки, ребра стали будто более видны. Три чашки кофе за семьдесят два часа. Куда же смотрели те, кто работал вместе с ней? Совершенно не замечали проблем — такие же утонувшие в работе, как и она. Смерть от переутомления в Японии привычное дело, но как же тяжело, когда понимаешь, что именно ты, твоя проблема, заставили человека так сильно погрузиться в то, что утаскивает последние силы. Сначала, Тецуя ненавидел себя. Он проклинал пропажу голоса, свою болезнь, появившуюся внезапно и забравшую не только способность говорить, но и человека, старающегося избавиться от нее.       Сначала, он ненавидел себя, а потом просто забылся, превратившись в подобие призрака. Люди перестали замечать его да и он сам делал все возможное, лишь бы на него не обращали внимания — делал все из тени, иногда пугал, но стал всегда оставаться таким спокойным, что такому спокойствию можно запросто позавидовать. Но все, что он делал для того, чтобы оставаться спокойным — так это впадал в себя, в воспоминания о матери и мысли, что теперь он должен быть таким ради бабушки. Хватит переживаний. Пережили сполна.       Он погряз в тишине, и не видел для себя другого существования — все это было так до одного переломного момента, заставившего переосмыслить свою жизнь снова. Девятнадцатого августа, в два часа ночи, когда его бабушка спала, а сам он бодорствовал, двое неизвестных ворвались в его дом, заставив Куроко побороться за свою жизнь, за свою свободу, что является самой дорогой и значимой вещью у любого человека.