Неуловимое

Hate - Get Scared

      Мало того, что ему снились кошмары на постоянной основе, так и сон был таким чутким, что хватало тихого скрипа или завывания ветра, чтобы он проснулся. После каждого такого мини-пробуждения ему было тяжело заснуть снова и он, валяясь на широкой кровати, укрытый пледом по горло, смотрел безучастно в потолок, чьи узоры давным-давно выучил. Завитушка уходит в круг. Круг уходит в завитушку. Завитушка и ещё круг. Часовое глядение в потолок помогало заснуть снова, пускай и совсем ненадолго — каждую ночь что-то да будило, словно кто-то, насмехаясь над ним, забавлялся мелкими проделками. Его мать легко и быстро входила в глубокий сон, сказывалась усталость, и ничто не могло разбудить. Иногда она просыпала будильник, но случалось такое редко, а если и случалось, то она, забывая про завтрак, только целуя в лоб, бежала на работу, боясь выговора или штрафа. Тецуя завидовал, хоть и знал, что глубокий сон его матери что-то вроде хорошей кармы за все старания, что она прикладывает в течение долгого дня. Вот бы и ему так спать.       Бабушка поцеловала его перед сном, но, на слова о том, что «я уже большой, Бабушка», только улыбнулась и ответила: — Я знаю, — эти слова выходили из неё с особой нежностью, но Куроко знал, что, сколько бы ему не было, не исполнилось, в глазах бабушки он всегда будет тем маленьким тихоней, что часто просыпается по ночам от кошмаров. Бабушка знала, но ничего сделать особо не могла — потому и целовала, не давая забыть, что так делала её дочь — поступок, через который отражается её любовь и светлая память.       Эта ночь казалось особенно темной: небо было буквально чёрным, без звёзд, ветра также не было — только полумесяц воссел совсем вдалеке, кажущийся белым. Птицы молчали, хотя им было свойственно горланить в такое время: нередко из-за них Тецуя не мог заснуть или просыпался раз пять, и больше, за ночь. Но они молчали, словно чего-то испугавшись, затихли по странности, а, может, и вовсе улетели, но с чего бы? Обычно они улетали под самый конец августа, когда заметно становилось холоднее. Впрочем, не об этой ерунде нужно думать. Настольные часы не работали. Тецуя проснулся от скрипа двери, что вела в его комнату: он всегда говорил бабушке закрывать его дверь; но сейчас она оказалась настежь открытой, и её скрип ещё продолжался. Он приподнялся, облокотившись на локти, осмотрелся, приковав внимание к панорамным окнам: нередко дверь открывалась из-за сквозняка, как бы странно это не звучало, но дома было тепло, а окна закрыты. Тецуя встал с кровати, ступив на пушистый ковёр, сделал несколько шагов вперёд, дойдя до двери и выглянул в коридор. Тихо. Он вышел из своей комнаты, закрыв за собой дверь. Только через несколько минут, когда, дойдя до кухни и налив себе воды в стакан, он вспомнил, что забыл надеть тапочки, за что его частенько ругала мама и до сих пор ругает бабушка. Он улыбнулся своим мыслям. Позади него что-то треснуло. Он резко обернулся, но ничего не увидел.       Панорамные окна были идеей мамы: она любила природу, и всегда говорила, что «нет ничего плохого в виденье пейзажей вокруг дома, не правда-ли?», и улыбалась, как всегда. Когда в этом доме только-только начинался ремонт, она любила кружиться вокруг себя, расправив руки, и всё говорила о том, как красиво и прекрасно будет, сидя на кресле, на кухне или у себя в комнате, смотреть и наслаждаться природой. Она купила дом сравнительно за небольшую цену, и, кроме голых стен, здесь, по сути, ничего и не было — ей пришлось сбежать от своего прошлого мужа, развод с которым она долго не могла оформить по некоторым причинам. Прихватив с собой пару сумок вещей, забрав свою мать из дома престарелых и Куроко, она начала жизнь с чистого листа. Что сказать — второй брак оказался крайне неудачным. Такуми был человеком азартным, часто выпивал и, несмотря на свою доброту, проявляющуюся в трезвом состоянии, он чаще казался злым и совсем неуправляемым. Однажды женщина просто побоялась за сына. Решение сбежать от неугодного настоящего привело их в место, где кругом только высокая трава и деревья, больше ели, чьи пики достигают облаков.       Куроко никогда не любил панорамные окна. Слишком большая открытость. Пускай они и жили в дальности от других людей, ему все равно было не по себе. Часто, сидя на полу, у окна, он смотрел на деревья, и все думал о том, что за ними кто-нибудь да прячется: вот выйдет он из дому, и люди сразу выбежат из своих укрытий, прокричав, что он нашёл их, что он был прав. Куроко часто выходил из дому днём и ночью тоже, но за деревьями всегда было пусто, а ощущение, что за ним наблюдают, так и не прошло с годами.       Куроко подошёл к одному из окон, положив на него руку. Он пытался высмотреть какую-нибудь птицу или зверюшку, которые были частыми гостями в такой, почти что, глуши, но было пусто — только ночной мрак. Он выпил стакан залпом, но сухость в горле не прошла, и он пошёл снова наливать себе воды из кулера. Снова скрежет. Он обернулся в пол оборота, и заметил высокий человеческий силуэт, стоящий прямо за стеклом. Ему стало страшно. Ещё никогда прежде его детский страх не подтверждался. «Смотри, Тецуя, ты был прав. Он определенно прятался за деревом». Силуэт не двигался, и Тецуя, какое-то время, тоже. Он попытался нащупать подставку с ножами и, наконец-то сделав это, высунул один, который был с самым длинным и зубчатым лезвием. Он не мог закричать, подать сигнал, чтобы бабушка проснулась и вызвала помощь: его телефон лежал в его комнате, на тумбочке, около сломанных часов.       Когда силуэт зашевелился, Тецуя инстинктивно дернулся. Нож чуть не выпал из трясущихся рук. Кто-то, стоя за стеклом, стучал по нему кулаком. Сначала тихо, а потом по нарастающей: когда удары стали громче, неизвестный навалился своим телом на стекло, продолжая стучать. Тецуя, крепко сжимая нож, медленными шагами шёл вперёд. Дверь находилась в нескольких метрах от неизвестного, и Тецуя не помнил, закрывал он ее или нет: бабушка часто забывала это сделать и оправдывала себя тем, что «здесь же никого, кроме нас нет, Тецуя», а сам Тецуя часто забывал сделать это за неё, погруженный в уроки или собственные мысли. В темноте он не видел в каком состоянии металлическая щеколда. Его сердце стучало быстро и больно, но руки болели сильнее. Силуэт стал двигаться в сторону. Тецуя вовремя отдернул себя от лишних раздумий и кинулся к двери, поворачивая щеколду. Неизвестный ударил раздраженно в дверь. Тецуя отшатнулся назад, находясь в состоянии подступающей лихорадки. Его мысли были беспорядочны, а дрожь наращивала силу. Он отошёл подальше от двери. Если бы он закричал, то его бабушка проснулась и вызвала бы полицию, может, неизвестный и ушёл бы, поджав хвост. Но Куроко не мог. Его беда — его молчание.       Неизвестный, явно одетый в темную одежду, Куроко не мог утверждать, что она чёрная, двинулся в противоположную сторону, обходя дом и двигаясь к следующей двери. Тецуя отбросил нож на пол и кинулся туда же. Ему казалось, что расстояние сравнительно небольшое и, потратив на бег несколько секунд, он точно успеет до двери. Но, споткнувшись об ножку дивана, он упал на пол, ударившись подбородком. На миг все почернело, и Куроко, обеспокоенный мыслью «он вошёл в дом», боялся подняться с пола. Ему казалось, что, если он продолжит так лежать и дальше, то его не заметят, будто бы он хамелеон, но наверху спала, ничего не знающая, бабушка, и неизвестный ему человек, что пытался прорваться в их дом и даже стучал по стеклу и двери, может навредить ей. Он потерял свою мать, и бабуля единственный человек, что остался у него из семьи.       Он поднялся, но, посмотрев перед собой, заметил только распахнутую дверь. Неизвестного нигде не было видно, а, если бы он поднялся на второй этаж, где расположены спальни, то Куроко услышал бы скрипы: деревянная лестница всегда скрипела, стоило по ней подниматься. Он попытался найти нож, но вспомнил, что выкинул его на кухне, бросив на пол. Мысленно он назвал себя дураком. Он аккуратно прокрался к двери, оборачиваясь и осматриваясь вокруг. Когда он убедился, что никого нет, он положил ладонь на ручку двери — в этот момент он услышал чужое дыхание. Кто-то стоял за закрытой дверью. Куроко прошибло холодным потом. Его рука задрожала, он не решался отпустить ручку. «Думай-думай-думай». Он буквально вбежал в дверь боком, заставив ту надавить на чужое тело. Неизвестный зашипел от боли, и Тецуя ринулся на второй этаж — лестница находилась рядом. Он слышал позади себя топот ног и прерывистое дыхание. В своих мыслях он возвращался к матери. Он хотел жить. Хотел, чтобы была жива и здорова его бабушка.       Неизвестный схватил его за ногу, заставив упасть. Перед глазами снова почернело, но Тецуя, веря в то, что его могут убить, решил для себя одно — выжить. Он согнул и разогнул ногу, ударив ею по лицу чужака. Так он сделал несколько раз: сначала одной ногой, а потом другой. Неизвестный пытался схватить его ноги и зажать, чтобы потом снести по лестнице, но Тецуя ловко отбивался ногами до тех пор, пока чужое тело не скатилось кубарем по лестнице вниз. Куроко глубоко дышал, паника давила на плечи и сердце, и он, карабкаясь по лестнице, цепляясь за ступени и руками, вкладывал силы в то, чтобы добраться до второго этажа. Он забежал в комнату бабушки, которая находилась в конце небольшого коридорчика, и сразу закрыл за собой дверь, сползая по ней телом на пол. Он хотел плакать, но не мог — его каменная маска сохранялась, несмотря на весь испуг, что он пережил за столь недолгое время. Он вспомнил о бабушке, поднялся, подлетел к ее кровати и, тормоша ее тело, мысленно кричал: — Бабушка, проснись, пожалуйста! Нам нужно бежать! Бабушка…       На ее тумбочке горела чайная свечка. Она любила такие свечки за маленькую и удобную форму. Чаще покупала ванильные и клубничные, чем какие-либо ещё. Мама часто ругала ее, говоря, что упаковок с этими свечками так много, что ими можно обставить каждую полку в доме. Бабушка смеялась. Она зажигала их на ночь и, когда понимала, что окончательно клонит в сон, гасила, засыпая под вкусный запах. Свечка горела. Большая часть воска уже вылилась из неё. Тело было бездыханно. На лице застыла гримаса ужаса, а на шее растянулись следы от веревки: две красно-фиолетовые неширокие полоски. Тецуя отошёл назад, зажав рот рукой. Он был погружен в ужас, и совершенно перестал понимать, что ему делать. Ворвавшийся в дом человек мог уже очнуться. Он отошёл в угол и упал на пол, все также зажимая рот руками. Ему казалось, что на него пало самое настоящее проклятье. А если все было и не так, тогда почему же жизнь к нему так ненавистна?       Стали раздаваться стуки в дверь. Куроко трясся всем телом, отказываясь верить в происходящее. Завтра утром он должен был поехать проведать свою мать и рассказать о том, как прошли эти мучительные пол года без неё. Но ещё немного, и Тецуя встретится с ней и с бабушкой, что умерла ужасной смертью. «Я так люблю вас. За что же вы покинули меня?».       Кто-то подошёл к нему и, присев на корточки, коснулся лица. Тецуя замер, перестав проливать слёзы. Его сердце будто замерло в ожидании чего-то ужасного. Стуки в дверь не прекращались, но перед ним находился кто-то, до жути похожий на того неизвестного, что ворвался и пытался схватить его. Только этот ниже ростом, но все равно чуть выше Тецуи, и ведёт себя он по-другому. Человек в темной маске, с прорезями в глазах, провёл пальцами по лицу, смахнув скатывающуюся слезу, и, проведя ими до горла, резко вцепился. Тецуя стал задыхаться. Знакомая чернота появилась перед глазами. Тецуя потерял сознание. Он оказался совершенно бесполезным. Призрак, к которому смогли прикоснуться и которого схватили так легко, будто он — мышка, что с удовольствием побежала к мышеловке, думая, что кусочек сыра ей не повредит. Такие мышки всегда умирают. Мышеловки ломают их хрупкие шеи. Так кто же оказался тем, кто поймал его?