Право Истинного

Бал по случаю именин графа Бишфор только начинался, музыканты играли полонез. Из-за неожиданной мигрени король не смог присутствовать на празднестве, поэтому царила лёгкая и игривая атмосфера. Шептались, что среди гостей промелькнул и кронпринц, поэтому омеги, не жалея ног своих, танцевали, словно по учебникам. Игристое вино весело шипело в бокале, но Бэкхён так и не сделал ни одного глотка. Его скучающий взгляд скользил по чужим фигурам, но нигде подолгу не задерживался. Атласный корсет туго стягивал его тонкий стан, а в бальной зале было так душно, что хотелось выбежать прочь, в прохладу сада. Однако приличия ему не позволяли этого сделать, старый граф о чём-то говорил с его супругом, а долг омеги — скрасить беседу альф своим присутствием. — Ваша светлость, граф Бишфор, — невысокий омега поклонился и бестактно влез в разговор альф, — герцог, ваш супруг совсем заскучал. Позвольте украсть его, у нас, омег, тоже есть, что обсудить, — он звонко засмеялся, а затем не скрывая восторга обратился к Бэкхёну, — милый друг, я слышал, недавно вы выставили на торга свои конюшни! — не дожидаясь позволения супруга, взбалмошный омега потащил его к выходу из зала. Бэкхён не сопротивлялся, он едва ли слушал бестолковую болтовню омеги и всё больше разглядывал его: зелёное платье очень шло ему, а рыжие кудряшки смешно пружинили при ходьбе. И весь он казался образцом хорошенького омеги, в меру глупого, чтобы не лезть в дела альф, в меру умного, чтобы знать, когда стоит замолчать. Когда они оказались в небольшой беседке, весёлый голос стих. — Вам что-то нужно от меня, виконт Сапеге? — спросил Бэкхён, усаживаясь на мраморную скамью. — Ах, прошу, зовите меня Милеш, ваша светлость, — омега театрально сложил свои маленькие ручки на груди и коротко вздохнул, — я лишь хотел сделать вам приятное, беседы альф всегда так скучны, — он присел рядом и заглянул в глаза Бэкхёна, словно ожидая похвалы. Он не видел в них ни фальши, ни искренности. Весь этот омега был сосредоточием того, что Бэкхён ненавидел больше всего в омегах, ибо все ждали от него того же. Именно такие, как Милеш, всегда выходили за альфу по любви, или же умели влюбляться так быстро, что и не успевали опечалиться. А альфы любили таких омег, ибо они позволяли себя любить так, как хотелось того альфе. — Благодарю, внутри действительно было слишком душно, — едва улыбнувшись, ответил Бэкхён. О чём ещё можно было говорить с этим омегой, он не знал. Хотелось просто побыть одному. И словно услышав его молитвы, кто-то окликнул Милеша, и тот, извиняясь, поспешил на зов. — Люби меня, люби, холодная луна! Пусть в небе обо мне твой рог жемчужный трубит, Когда восходишь ты, ясна и холодна. На этой злой земле никто меня не любит. Тихий голос оборвался, и Бэкхён встретился глазами с высоким альфой. На его лице была тёплая улыбка, он продолжил: — Да будет ночь твоя в мерцании светил! Отверженец земли, тоскующий и кроткий, О, сколько раз во тьме я за тобой следил, Любуяся твоей стремительною лодкой! * — И кто же написал эти стихи? — после короткой паузы спросил Бэкхён. — Ваш покорный слуга, барон де Клер, но я бы был счастлив, если бы ваша светлость звали меня Чанёль. Альфа не заходил внутрь беседки, а Бэкхён не хотел, чтобы кто-то видел его наедине с ним. Держась на расстоянии друг от друга, они направились в бальную залу. Тень сада уже заканчивалась, когда ладонь омеги оказалась в плену чужих, горячих рук. Мягкие губы едва коснулись тонкой кожи и зашептали: — Надеюсь, вы никогда не простите мне эту дерзость. Если бы я только знал, что на земле есть живое воплощение небесной луны, никогда бы в неё не влюблялся. Что-то ответить Бэкхён не успел. Чанёль исчез так же быстро, как и появился рядом с ним. Только след от поцелуя грел кожу. И это было так волнительно, что он даже не ощущал, как румянец окрашивал его бледные щёки. Он обмахнулся веером, оглядываясь по сторонам. Мог ли кто-то стать свидетелем этой сцены? Но вокруг никого не было. Он быстро нашёл в зале своего супруга, однако подойти к альфе не решился. Кокетливо прикрываясь веером, рядом стоял Милеш и весело щебетал, то краснея, то бледнея. Теперь Бэкхёну была ясна причина столь неожиданного спектакля. Каждая собака в столице знала, что Великий герцог Корфолк изменяет вестванскому принцу. Однако все пассии супруга старались избегать встреч с Бэкхёном. Этот омега либо был слишком глуп, либо слишком хитёр. И ещё Чанёль… Всё было так необычно. И всё же Милеш напрасно старался. Теперь Бэкхён помнил, что этого омегу им представили на рауте у короля. За особые заслуги семье Сапеге был пожалован титул, король не скупился на комплименты. И это никого не удивило, долг казны был уже так велик, а нуворишей становилось всё больше. И они готовы были отдать немалые богатства, чтобы встать в ряды аристократии. Однако мешать кровь с ними никто не спешил. Милеш из кожи вон лез, но от Бэкхёна не укрылся скучающий взгляд супруга, он слишком хорошо его знал. И для всех, кроме юного виконта было очевидно, что тот совершенно не интересовал герцога. Каждая собака в столице знала, что Великий герцог Корфолк изменяет вестванскому принцу. И лишь потому, что вестванский принц отказывал своему супругу в близости. Ту ночь, не обсуждал разве что немой. По договору короля и старого герцога сын младшего принца, супруга вестванского короля, и Великого герцога Корфолка должны были сочетаться браком. Но старый герцог почил в мир иной слишком рано, и его титул принял шестнадцатилетний наследник. Бэкхён никогда не знал о соглашении, в свои двадцать лет он даже не подозревал, что в чужой стране его ждёт супруг, желторотый юнец. В ту ночь он был так зол, что предложил супругу выпить горячего молока и почитать сказку перед сном. Альфа тогда лишь молча покинул его покои, но с тех пор так ни разу в них не вернулся. И для сплетников это было лучшим поводом потрепать языками. С тех пор прошло четыре года, а запах Бэкхёна был всё таким же девственным. Однако его не заботили ни чужие насмешки, ни лживые утешения. Он и не стремился в постель к юнцу, однако завести любовника ему не позволяла гордость. Он был принцем, его честь — это честь Вествана. Он подошёл к супругу, не удостоив Милеша даже взгляда: — Супруг мой, позвольте удалиться в покои. — Что случилось? Вам нездоровится, кажется, ваше лицо горит. Или причина тому нечто иное? Бэкхён выпрямился и посмотрел прямо в глаза альфы: — Сехун… — Дорогой Милеш, — прервал его супруг, — как же начиналось то стихотворение? Что-то про луну. Танцы мне куда ближе. — У вашей светлости есть ещё множество достоинств! — подхватил Милеш. — Должно быть, их видите только вы, мой милый. Омега засмеялся, и Бэкхён больше не мог вынести этот фарс. Ему никогда и не нужно было разрешение Сехуна. Он не собирался оставаться в этом месте. Пусть наглый юнец развлекается здесь, Бэкхён же отдал приказ немедленно закладывать карету. Прошло уже четыре года, и каждая собака в столице видела, что юнец давно вырос, он превратился в образцового альфу, высокого и статного. Многие омеги сходили с ума от красоты Великого герцога. И только для вестванского принца Сехун по-прежнему оставался желторотым юнцом.