Малахольная

Избавьте меня от необходимости описывать дальнейшее. Думаю, вам и так ясно, что Максим всё-таки вызвал «Скорую» (прибыла она, надо заметить, довольно быстро), что Никиту с сотрясением мозга увезли в больницу, а над Олесей развели руками и констатировали мгновенную смерть от перелома шеи. Впрочем, возможно, диагноз звучал немного по-другому, но мне из всего сказанного врачами запомнились только эти слова. Думаю, вам ясно также, что мы все не избежали последствий. Каждого, в том числе и нас с Вадимом, допросили об обстоятельствах гибели Олеси. Не знаю, как другие, но я рассказала всю правду, не забыв и о происшествии в заброшенном доме. Не помню, правда, какой была реакция представителей закона. Да что там реакция – я даже не помню, кто меня допрашивал, мужчина или женщина! Что сказали мои родители, родители моих одноклассников, учителя в школе, тоже забылось. Милосердная память стёрла всё, произошедшее после падения Олеси с крыши. Последнее, что я помню ярко – красную полоску на её шее и беспомощно запрокинутую голову, а дальше всё расплывается, как сон. Бывают такие сны: сразу после пробуждения помнишь его отчётливо, а уже минут через десять от воспоминаний остаются смутные расплывчатые обрывки. Должно быть, все мы каким-то чудом избежали уголовного наказания – даже Никита, подставивший Олесе подножку. Он чуть ли не месяц провалялся в больнице, ещё примерно столько же пробыл дома, а через несколько дней после выхода решил перейти в другую школу. Естественно, никто его не удерживал, а учителя были просто счастливы избавиться от первого хулигана. Должно быть, Олесю хоронили, и кое-кто из наших, кажется, был на похоронах. Все мы видели её убитых горем родителей – я припоминаю высокую крупную женщину с копной тёмных волос и заплаканными глазами, а рядом с ней – такого же высокого мужчину. Мы извинились перед ними? Принесли соболезнования? Я не помню... Как бы то ни было, официально причиной гибели Олеси считался несчастный случай. Мол, играла несчастная умственно отсталая девочка с компанией подростков, зацепилась ногой за что-то, прыгая с гаража, да и сломала себе шею. Грустная история, но что поделаешь! Может, её родителям теперь легче будет, без малахольной-то... По крайней мере, в таком варианте я слышала историю Олеси от бабушек, сидящих у подъезда. А что стало со всеми нами, спросите вы? Что мы думали об Олесе? После того, как первая волна допросов немного утихла, и мы поняли, что серьёзное наказание никому не грозит, имя «Олеся», как и слово «малахольная», стало среди нас чем-то вроде табу. Никто, будь то очевидцы произошедшего или другие ученики, даже учителя, не заговаривал об этом. Нам всем было слишком больно и стыдно вспоминать случившееся. Долгое время я могла только догадываться, какие чувства испытывают «они», – мы не разговаривали, не переписывались и вообще вели себя, как совершенно чужие люди. В следующий и последний раз имя Олеси неожиданно вспыхнуло перед самым новым годом. Заканчивалась вторая четверть, подводились итоги, за окном мёл снег, а мы в ставшей уже привычной тишине собирались домой. Внезапно Максим быстро вскинул голову, с какой-то невыразимой болью взглянул на улицу и произнёс – только сейчас я понимаю, каких трудов ему стоило сдерживать слёзы: – Ребят, она ведь святая была. Никто не спросил, о ком речь, – всем и так всё было понятно. – Мы убили святую, – продолжил Максим, осознанно или неосознанно цитируя английского солдата, из тех, что сожгли Жанну д’Арк. – Мы все над ней смеялись, а она ведь была лучше нас. В сто раз лучше! Настя громко всхлипнула и припала к плечу Марины – та, сама с мокрыми глазами, погладила её по плечу. В глазах Даши слёз не было, но она стояла, покаянно опустив голову, и конец шарфа, зажатого в её руке, стелился по полу. – По морде бы врезал, – хрипло сказал Артём. – Кому? – сквозь рыдания спросила Настя. – Себе. И Никите, – добавил он, немного подумав. – Она ведь ни разу никого не обидела, – с каким-то отчаянием заговорил Влад. – Помните, как она нам всем руки пожимала? А как Настю обняла? А косички помните? – Влад, не трави душу! – простонала Юлия, тщетно пытаясь вытереть лицо шарфом. – Сволочи мы, – произнёс в наступившей тишине Дима. – Я не про всех говорю, но мы, мальчишки, последние... – его голос дрогнул и сорвался. – Кроме Вадима, – почти прошептала вторая Юля, прижимаясь к сидящей рядом Ане. – Он единственный её защищал, а мы его так... Мне было что ответить на это. Вадим был не единственный, я тоже старалась помочь Олесе. Но я вспомнила свою «помощь» – и стыдливо опустила голову. – И главное, она всех прощала, – сдавленно, как будто у неё болело горло, сказала Аня. – Мы над ней так издевались, а она ни разу не разозлилась, не пожаловалась никому. Она ведь могла, она же всё помнила. Но прощала. Почему? Это «почему?» прозвучало в полнейшей тишине и отозвалось тонким жалобным эхом под школьными сводами. Никто не ответил – потому что отвечать было нечего, потому что не знали, не понимали, не видели... А я отвернулась, быстро-быстро моргая, чтобы смахнуть слёзы, и уставилась в белоснежную вьюгу за окном. Я знала ответ. Потому что Олеся была святая. Потому что она появилась здесь, чтобы стать примером для всех нас, чтобы все мы стали хоть чуточку лучше, добрее, светлее. И наша вина в том, что мы не смогли, не разглядели, не узнали... Мы уничтожили её и лишь потом сообразили, что наделали. Но теперь ничего не сделать, не исправить, – разве что бежать на заметённую снегом могилу Олеси и по часу молиться, на коленях просить прощения, как это – я знала! – делает Вадим. Но мы же сейчас все атеисты... Но у нас оставалась надежда. Если мы запомним хоть что-то из того, чему нас, сама того не ведая, научила Олеся, и пронесём это через жизнь – а жизнь у нас впереди длинная – то Олеся умерла не напрасно. И в тот день, глядя в снежную круговерть за окном и стирая рукавом слёзы, я прошептала – одними губами, чтобы никто не слышал – никто, кроме неё: – Я сделаю, что смогу, Олеся. Я обещаю. Когда я стану постарше, то напишу книгу, чтобы тебя помнили. Ты слышишь? И на миг в вое ветра и стуке мокрых комьев снега в стекло мне послышался звонкий и беззаботный смех нашей малахольной. Нашей святой.