Малахольная

Трёх посещений заброшенной многоэтажки (про себя я назвала её «проклятым домом»), закончившихся позорными побегами, мне вполне хватило, чтобы отказаться от дальнейших мыслей о её посещении. Вечером, отогреваясь горячим чаем, я с ужасом думала о том, как завтра пойду в школу. Я увижу «их», мне придётся смотреть в глаза людям, раздевшим умственно отсталую девочку, и я не смогу скрыть свою причастность к этому. Просто не смогу. Они увидят, поймут и тогда... Что будет тогда, я не знала, знала только одно – ничего хорошего всех нас не ждёт. Как оказалось, я переоценила собственную значимость. Мама в подобных случаях говорит: «Лена, ты не первая спица в колеснице, и мир не крутится вокруг тебя». «Они» вели себя как обычно, – болтали, шутили, смеялись, а на меня совсем не обращали внимания. В глазах ребят, бывших в тот день в старой шестиэтажке, я не заметила ни капли стыда или раскаяния – даже у Димы, даже у девочек. Неужели они обо всём забыли? Неужели у них память короче, чем у Олеси? Вадим в школу не пришёл – осмелившись позвонить его матери, я выяснила, что он заболел. Его особенно не обсуждали, только пару раз пожалели, что его нет, на алгебре, когда пришлось решать особенно трудную задачу. О позорной сцене в заброшенном доме не говорил никто – должно быть, это стало страшной тайной Максима, Димы, Никиты, Артёма, Даши, Юли и Ани, как когда-то они сами были страшной тайной Олеси. О прогулках с компанией не могло быть и речи – меня не звали, да я и сама бы не пошла. Но – хоть одна хорошая новость! – к «ним» вернулись Юлия-активистка и Настя-красавица, впрочем, без Яны. Через несколько дней к компании присоединилась и Марина, а буквально на следующий день – вернувшийся с соревнований Влад. Вы спросите, откуда я всё это знаю? О, я умею наблюдать – сидеть тихой серой мышкой в своём уголке и прислушиваться, вынюхивать, высматривать. Из случайных обрывков, пойманных на лету фраз, подобранных с пола записок я могла составить цельную картину происходящего. В те дни я воображала себя настоящей сыщицей, и мне было почти весело. Из подслушанных разговоров я узнала очень многое. Например, что в конце первой недели второй четверти Максим, Никита, Влад, Дима и ещё несколько мальчишек из других классов решила сходить в развлекательный центр под названием «Антарктида». Как туда пустили людей, которым не было восемнадцати, не ясно, что именно там случилось – тоже. Мы знали одно – между «нашими» и «ненашими» произошла какая-то стычка, завершившаяся массовой дракой. Дима и Никита успели сбежать, первый – в силу осторожности, второй – в силу природной трусости. Остальным хорошо досталось, и после выходных Максим щеголял подбитым глазом, а Влад – рассечённой губой. Не знаю, как к этому отнеслись их родители, но сами мальчишки чувствовали себя героями. А вот авторитет Никиты, и без того трещавший по швам, окончательно рухнул, – «они» заклеймили его как труса, и компания стала относиться к нему куда как более холодно. Кроме того, мальчишки поняли, что им ещё рано пробовать взрослые развлечения, и вернулись к прежней своей игрушке – Олесе. В начале второй учебной недели с больничного вышел Вадим. Осторожно переговорив с ним, я узнала, что с «ними» он не хочет иметь ничего общего, и Олесю больше защищать не будет. Он не объяснил, почему, а я сделала вид, что не знаю причин. Мы оба притворялись, да и не только мы – вся компания притворялась, что ничего не случилось, что не было той ужасающей, пошлой и гадкой сцены в старом доме. Как я узнала из обрывков фраз и записок, Олеся не перестала встречаться с ними, но в заброшенное здание заходить отказывалась наотрез – впрочем, её никто особо не уговаривал. Так же она шарахалась от Никиты и Артёма, предпочитая общество девочек, а Настя и Юлия тщетно пытались узнать причины такого поведения. Как-то раз я услышала, что Юлия строго допрашивает Максима, едва ли не прижав его к стене: – Что случилось на каникулах? Почему Олеся вас боится? – Да что ты у меня спрашиваешь? Спроси у Никиты! – отбивался тот. – Я спросила. – И? – Сказать тебе, куда он меня послал? – А что ты от него ожидала? – Максим почти кричал. – Олеся эта малахольная, какая логика может быть в её поступках? Может, она про Никитину зажигалку вспомнила, вот и боится, как бы он ещё чего-нибудь не подстроил. Может, её мама против мальчишек настроила. Может, просто возраст такой пришёл... – Ох, Макс, от тебя ничего не добьёшься! Как я поняла, беседы, подобные этой, Юлия провела с другими мальчишками и ничего не выяснила. Компания продолжала ходить в Димин двор и гулять с Олесей, как будто ничего и не было, – разве прогулки стали менее продолжительными из-за холода. А в конце второй учебной недели вся эта история закончилась. Должно быть, вы ожидаете хэппи-энда? Родители Олеси внезапно решили увезти её в другой город, она слёзно попрощалась с ребятами и уехала? Или – более реалистичная концовка – родители просто прекратили её «дружбу», заперев девочку в квартире? Она немного поплакала, погрустила, а на следующее утро уже нашла новый повод для радости и вновь светилась своей невероятной улыбкой, следуя неизменной привычке всё забывать? А «они» быстро нашли себе новые увлечения и забыли о странной знакомой, так настойчиво и нелепо пытавшейся влиться в компанию? Но вспомните, что я говорила в начале. Счастливых концов не бывает. Даже для малахольных. Кстати, я была неправа, сказав, что Олеся всё забывала. Это не так. Она забывала только плохое. Доброта, которой её окружила Настя, шоколадный батончик, подаренный Владом, утешения Юлии, заступничество Вадима, – всё это Олеся помнила, и именно это заставляла её вновь и вновь искать их дружбы. Она тянулась к людям, пыталась понять их и расположить к себе, и для этого говорила глупые и смешные, но очень правильные вещи, забывала насмешки и оскорбления, широко раскрывала объятия и улыбалась, улыбалась, улыбалась... Господи, да если бы все люди были хоть наполовину такими, как Олеся, насколько лучше был бы наш мир! Жаль, я поняла это слишком поздно. Мы все поняли это слишком поздно. *** Итак, это была суббота, один из холодных ноябрьских дней. Землю замело снегом, – его было недостаточно, чтобы образовать сугробы, но хватало, чтобы скрыть скользкие полоски льда под ногами. Девочки спотыкались, взвизгивали и хватались друг за друга, мальчишки, желая продемонстрировать своё мастерство, катались на ногах, иногда теряя равновесие и плюхаясь на снег. Ветер был слабый, но из-за низкой температуры ощущался довольно сильно – у меня пощипывало щёки, а губы начали болеть. Тем не менее, выучив часть уроков, я вышла прогуляться на улицу – «проветрить мозги», как говорит моя мама. И разумеется, ноги сами понесли меня в сторону Диминого двора. То есть, сначала я прогуливалась по набережной, но ветер усилился, и пришлось свернуть во дворы. Где-то там я и встретила Вадима – просто наткнулась на него, выходя из-за угла дома. – Привет, – поздоровался он. После его выздоровления и возвращения в школу отношения между нами установились не то чтобы дружеские, но и не враждебные. Худой мир лучше доброй ссоры, или, как сказал один из наших мальчишек, «худой мир лучше толстого». – Привет, – ответила я. – Гуляешь? – Ага. А ты? – А я за хлебом ходил, – он мотнул пакетом, словно без этого я бы ему не поверила. Некоторое время мы постояли молча, щурясь от пронизывающего ветра. Стало ещё холоднее, пошёл мелкий снег. Говорить было особо не о чем, но расставаться с ним мне не хотелось, поэтому я предложила: – Пошли во двор? – Пошли, – согласился он. И мы зашагали в сторону Диминого двора. Он представлял собой печальное зрелище: футбольная площадка, вся занесённая снегом и усыпанная ветками, испачканная грязью и землёй горка, шведская стенка, когда-то яркая, а теперь поблекшая, жалобно поскрипывавшие на ветру качели... Те самые, на которых когда-то так летала Олеся, приводя меня в восторг и восхищение. Именно тогда я подумала, что ей надо заниматься верховой ездой. Вадим сел, пристроив пакет на колени, качнулся пару раз, но у него это вышло неуклюже и жалко. Видимо, он сам это понял, потому что слез и сказал, отряхивая штаны: – Холодно здесь. Пошли дальше. Мы пересекли детскую площадку, прошли мимо опустевшей песочницы, мимо клумб, на которых когда-то пышно цвели мальвы, пылали бархатцы, весной благоухали ландыши, а осенью, совсем ещё недавно, горели красным огнём гладиолусы. Ветви яблонь, сплошь усыпанных снегом, как когда-то в мае белыми цветами, склонились над дорогой, образовав своего вида арку. Мы с Вадимом прошагали под ней и направились в сторону гаражей. Рядом мелькнуло что-то яркое, и обернувшись, я увидела бело-рыжего пса с длинной шерстью. Его карие глаза смотрели на нас с грустью и тоской, которых, наверное, ни один человек понять и выразить не в состоянии. Что-то знакомое было в этом псе, определённо было... – Да это же Вожак! Вожак, ко мне! – я попыталась подозвать его, чмокая губами, но пёс неожиданно жалобно и протяжно заскулил – точно оплакивал кого-то! – и побежал прочь, поджав свой пушистый хвост. На мокром снегу оставались отпечатки его лап, но они тут же стирались, исчезали бесследно под снегопадом. Не знаю почему, но мне вдруг стало ужасно грустно, как будто я потеряла что-то дорогое и ценное, и это мне никогда не вернуть. Говорят, собаки обладают даром предвидеть будущее. Испытывая странное чувство обречённости, я побежала было за Вожаком, но меня окликнул Вадим. – Не надо! Вдруг он заразный? – Олеся его гладила, и ничего, – отозвалась я, но шаг всё-таки замедлила, и молча смотрела, как пёс исчезает в лабиринте гаражей. Гаражи здесь стояли достаточно плотно друг к другу, и только собаке или кошке было под силу протиснуться в щель между ними – я, да ещё в тёплом зимнем пуховике этого сделать не могла. – Пошли, – Вадим проигнорировал мои слова об Олесе, и мы оба направились к гаражам. Неровные крыши, то плоские, то горкой, тусклые жёлтые, серые и коричневые стены, исписанные матами, признаниями в любви и названиями иностранных групп – вот что представляли из себя гаражи в нашем городе. Кое-где яркими пятнами выделялись граффити, но в целом всё выглядело уныло и запущенно. И почему гаражи зимой, в пасмурный день, производят такое паршивое впечатление? Именно об этом я хотела спросить Вадима, как вдруг услышала сверху топот. Мой спутник посмотрел вверх и страдальчески застонал: – Легка на помине... Слушай, давай спрячемся, а? Спрашивать, кого он имеет в виду, смысла не было – на одной из крыш уже показалась знакомая долговязая фигура, на этот раз в светло-кремовой куртке. Помнится, я подумала: «И у кого хватило ума купить Олесе светлую куртку? Запачкает же моментально...» Вадим тем временем лихорадочно выискивал убежище, оглядываясь по сторонам. Его взгляд упал на парковку, и он, не придумав нечего лучшего, потянул меня туда. – Быстрее! А то она опять начнёт в любви признаваться... Мы быстренько сбежали вниз и спрятались между машинами – благо, людей не было, и никто не мог выгнать нас из импровизированной засады. Приподняв голову, я увидела, что к Олесе присоединяются другие фигуры в разноцветных куртках. Так-так, кого из них я узнаю... Тёмно-синие и чёрные, в количестве пяти штук, это, конечно, мальчики: Максим, Артём, Влад, Дима и Никита. Красная куртка – Юлия, серо-синяя – вторая Юля, белая, как крыло чайки, – Настя, вырвиглазно-розовая – Марина, тёмно-зелёная, цвета мха, – Даша, а бежевая – Аня. Судьбе было угодно собрать для последнего акта всех участников этой истории, – кроме, разве что, Яны, которая была избавлена от необходимости видеть новые ужасы. Должно быть, высшие силы решили, что она уже достаточно страдала. Или же ей просто повезло. Компания между тем весело болтала, смеялась, переговаривалась, а Олеся с видимым интересом наблюдала за ними и явно не испытывала страха или смущения. Я перевела взгляд на Вадима и увидела, что он изумлён: брови высоко подняты, глаза распахнуты, а губы что-то шепчут. – И после всего... Даже после рубашки... Она всё ещё... – Какой рубашки? – прошептала я, но он не услышал. Тогда мне вдруг пришла в голову очередная безумная мысль – я потрясла его за плечо и, когда он обернулся ко мне, внятно сказала: – Вадим, я была в тот день в старом доме и всё видела. – Что «всё»? – у него перехватило дыхание. – Как они смеялись над тобой и Олесей. Как они сожгли её рубашку. Как... – Так ты видела? – грозно перебил он. – Видела и не вмешалась? – Как бы я вмешалась? Они бы и меня раздели! – возмутилась я. – Ты могла бы позвать на помощь! – Кого бы я позвала? Мы были в заброшенном доме, там вокруг ни души! – Значит, ты знала? – он заглянул мне в глаза, заставив меня задрожать. – Да, но ты не бойся. Я никому не рассказала... – Почему? – снова зло перебил он. – Почему ты никому не рассказала? Если бы ты... её родителям или твоим... учителям в школе... Они бы всё это прекратили! – А почему ты не рассказал? – вполне резонно спросила я. Вадим опустил голову, некоторое время помолчал и ответил, значительно сбавив тон. – Будто сама не понимаешь... Стыдно мне было. Меня там чуть догола не раздели. И ещё, я думал, не поверят, раз свидетелей нет. А теперь, оказывается, свидетель был – ты. – Думаешь, мне бы поверили? – усмехнулась я. – Конечно! Ты же отличница, гордость школы! Никому просто не придёт в голову, что ты можешь соврать! Наш разговор был прерван усилившимися криками наверху. Стоя на высоте, «они» кричали и размахивали руками. Насколько я могла рассмотреть, Юлия наступала на Артёма. – Опять ваши шуточки, да? Может, вам уже надоест? – Да отстань ты! – тот пихнул её в грудь, и Юлия, взвизгнув, повалилась в снег. Девочки засуетились, поднимая её, а Максим, воспользовавшись суматохой, подошёл к Олесе и спросил – достаточно громко, так что мы услышали, даже сидя за машиной: – Ты всё поняла? – Ага, – долговязая фигура несмело кивнула головой – в кои-то веки не голой, а покрытой забавной красной шапочкой, чем-то похожей на мою. – Если я долечу вон до той клумбы, то вы с Никитой больше не будете меня пугать. – Принесём извинения, посыплем головы пеплом и отправимся в монастырь. В женский, – ухмыльнулся Максим. – Не надо пеплом, – всполошилась Олеся. – И в монастырь не надо. Вы все хорошие, я вас прощаю... заранее прощаю! С этими словами она отошла назад – девочки поспешно расступились, разбежалась и... нет, не прыгнула! Это движение нельзя было назвать прыжком – это был полёт. Олеся взмыла, взлетела в воздух, снова напомнив мне огромную птицу, взмахнула руками-крыльями, поджала длинные ноги... ... но тут Никита, за считанные мгновения оказавшийся у самого края гаража, выставил вперёд ногу. Птица зацепилась за неё, вмиг из прекрасной цапли или лебедя превратившись в неуклюжего пингвина, вскрикнула и рухнула вниз – вместе с не успевшим отскочить Никитой. А теперь позвольте представить вам небольшую арифметическую задачку. Сколько метров составляет высота гаража? Метра два, вряд ли больше. И разумеется, никто из «них» особо не испугался – сверху доносился заливистый хохот вперемешку с криками Юлии. Что касается нас, то мы тоже не испугались, но рванули вперёд, не сговариваясь, – чтобы помочь Олесе подняться и заодно набить морду Никите. Вот только помогать уже было некому. А бить морду человеку, лежащему без сознания, как-то подло, – даже если этот человек сам всю жизнь был законченным подлецом. Компания, увидев нас, не особо удивилась. Один за другим они спустились – кто прыжками, кто подтягиваясь на руках, и обступили нас. Местом для спуска они избрали небольшой сугроб – но на месте, куда упали Олеся с Никитой, сугроба не было. И оба они лежали совершенно неподвижно – хотя Никита вскоре застонал и слабо помотал головой, однако не поднялся. – Ребят, похоже, пора вызывать «Скорую», – прозвучал в наступившей тишине голос тихони-рокерши Юли. – Да чего там! – нарочито громко и бодро воскликнул Максим, подходя к лежащим. – Никитос, вставай, Олеська, хватит валяться... Ах! Его «Ах!» было таким испуганным и так разнеслось эхом по гаражам, что все мы поняли в одно мгновение – доигрались. Кто-то ещё что-то говорил, бормотал, шептал, Юлия, похоже, истерично всхлипнула, Вадим упал на колени, а я стояла столбом и смотрела на Олесю. Вернее, не на саму Олесю, а на красную полоску, растекавшуюся по её шее. «Как бусы», – почему-то пришло мне в голову. «Как те самые бусы в повести Куприна». Я думала об этом, чтобы не думать о другом – о странном, неестественном изгибе шеи Олеси, о широко распахнутых и уже навеки опустевших серовато-синих глазах, об исказившемся от последней боли рте и обо всём этом длинном, нескладном, угловатом теле, которое теперь так изломанно лежало на мокром асфальте. Рядом что-то надрывно кричала Настя, рыдала Юлия, громко ругался в трубку мобильного телефона Максим, дрожала от ужаса Марина, прижимались друг к другу Аня, Даша и Юля, а я стояла, не в силах оторвать взгляда от Олеси. Никита, уже начавший приходить в себя, хватался за голову и морщился, Дима укладывал его, пытающегося подняться, обратно на землю, Вадим всё стоял на коленях, закрыв лицо руками, как будто молился. Артёма вообще след простыл, а Влад тоже упал на колени и потряс Олесю за плечи: – Очнись, слышишь? Приходи в себя! Мы тебе поверили, ты нас разыграла, шутка получилась отличной, – я никогда не видела Влада плачущим, но сейчас по его лицу текли самые настоящие слёзы, и он, как и я, не отрывал от Олеси глаз, точно верил, что она вот-вот поднимется и снова улыбнётся своей невозможной улыбкой. Но Олеся не поднялась.