фикция

— Как думаешь, — шёпотом говорит Юля — я тут потому, что я была в полуфинале словоспб, или потому, что я тёлка орга? — Мы с тобой так-то вместе в том полуфинале были. И я точно не тёлка орга. Смотрит на тебя, мягко улыбаясь, шутка не удалась, впрочем, как и всегда; пытается понять, дурак ты или прикидываешься. Стараешься заставить её поверить. — Ну ты в общем не только в том полуфинале был. Пытается скрыть обиду в голосе, не на тебя, на реальность в целом, почему мне не повезло? Ты знаешь, что у неё заявка на Версус, знаешь потому, что сам стоял за камерой с трясущимися от смеха руками; она читала социальное дерьмо и много-много шуточек про вагины, чтобы в итоге ничего никуда, конечно же, не отправить. Твой финал — отстой, породивший миллионы мемов, устойчивое выражение, обозначающее вообще любой плохой текст, зато тогда дали бабок. *** Первый удар — левой, по касательной, без замаха, что за ерунда; второй — лучше, бьёт по-мужски, хорошо сжав кулак и поводя всем плечом; понимаешь: первый был весь одним сплошным замахом; на третьем уже обхватываешь её чуть ниже локтей, прижимая руки к телу, неудобно, приходится на корточки присесть, бубнишь на ухо «тише_тише_тише», второй рукой за плечи, обмякает сразу. На Денисе кровь, радуешься, что ему _разбили_ лицо, что лицо разбили _ему_, а не Славе, был небольшой шанс, что кинешься ты, и тоже — на Дениса, объяснений бы не обобрались, за гомофобию не щучат, но раструбили бы наверняка; поводит плечами, «пусти», осторожно убираешь. Денис что-то говорит, быстро-быстро, пытается отпиздеться, «она поскользнулась, упала ему на фаллос», они только сосались, но кому какое дело, пытаешься оттащить её за локоть, в такси извиняется, что сорвалась, всё правильно, дорогая, всё правильно. После молчите оба, и какие уж тут слова, господи, расползаетесь по разным углам сидений, но твой кроссовок касается её (какая романтика, боже-господи), и это как-то успокаивает, как будто ты ещё что-то там контролируешь. Постепенно приходит осознание, что ситуация внешне выглядит настолько тупо, насколько вообще могла сложиться твоя жизнь, и в груди начинает зарождаться некоторое подобие истерики, выражающееся в смешках. Юля пинает тебя коленкой, Федь, спокойнее, что-то час назад в тебе энергии заметно не было. — Как ты думаешь, если делать вид, что ничего не произошло, он меня поддержит? Ну в плане, можно всё просто на позавчера отмотать? И типа я не при делах, ничего не знаю, идите нахуй. Улыбаешься, бедная-бедная Юля, жгучая зависть греет жилы (не к ней, в целом, обида на жизнь скорее), если бы ты жил со Славой, ну хотя бы пару дней жил, хотя бы просто неподалёку — тебе умирать бы не страшно было (умирать всем страшно, это метафора); интересно, она умеет готовить? Спохватываешься, что, вообще-то, это был прямозаданный вопрос, на который стоит ответить. — Попробуй — ничего у неё не выйдет — возможно, сработает. Денис — сука, такая сука, боже; если округлить, то всё, что у тебя сейчас есть, дал Денис, но забрал почти все, что у тебя могло бы быть; в сказочках хуллион раз говорилось: за любое золотое дерьмо нужно платить душой — ты с детства атеист и душой был готов платить за что угодно, оказалось — тоже метафора. Приглашает тебя зайти (да и оставайся, хули нет-то) и спать на диване, где возможно ебали Славу, вот такой вот вечерок. В круглосуточном киоске у дома вам делают ахуенные сочные гамбургеры, которые невозможно откусить, потому что харя так широко не разевается, но вы русские репперы и проглотить в принципе можете что угодно (фьють-ха!). В метре у подъезда останавливается — бля, Федь, серьгу только что проебала — и вдвоём ищете серьгу, подсвечивая телефонами; выходяший парень думает, что закладку — наркоманы ёбаные — и ты слишком пьян, чтобы не ответить; узнаёт по голосу и за фоточку для инсты помогает в поисках (сюр пиздец — культурная столица). Серьга обнаруживается в юлькином капюшоне. Оказывается, у вас (у неё) вписка прямо над головой находится, а пацанчика выгнали (никто бедного не любит, ай-ай-ай) — Юленька и его к себе зовёт; про себя замечаешь: ей плохится — начинает создавать вокруг себя толпу (я не один, я не один); поможет вряд ли; мать пацанчика звонит — Юлька подтверждает, что я попросила Тёму помочь с докладом, сдавать завтра — слегка засиделись, не волнуйтесь, у нас есть диван, а потом он пропадает по подростковым делам в темноту. Долго не может попасть в дверь ключом — начинают катиться слёзы, была слишком не готова (вот сюрприз-то, а?!), кидаете куртки в прихожей и пошло всё нахуй. Разговариваете долго и по душам. По душам — это когда самое искреннее, а самое искреннее зачастую ещё и самое тривиальное, а потому мало чем отличается от повседневных разговоров. В какой-то момент начинаешь подвывать, потому что слова перестают связываться, лежишь у неё на коленях и размышляешь, что вот, казалось бы, обычный живот, там внутри мясо, кровь и органы, а ещё — питательная среда для, возможно, нового человека. Эйнштейна, Олега ЛСП, барабанщика Грин Дэй, проститутки, слесаря, учёного, чувака, который придумает лекарство от спида — вообще кого угодно; при этом лучшее, что можешь породить ты — пара строчек о вагинах и тщености бытия, но всё это тоже не имеет значения. Вскакиваешь, потому что объяснить ей это сейчас невероятно важно, хочется, чтобы кто-то тоже проникся; ты только что открыл величайшую тайну вселенной. Не перебивает и слушает, а твоё повествование как-то скатывается в список того, что ты безвозместно для Славы сделал, а Юля тихо объясняет: родной, ну нельзя так, ты если кого-то любишь, типа реально любишь, ты деньги не считаешь, и время своё тоже, и даже мразью этого человека не считаешь, даже если он реально мразь — ты не увидишь этого, не можешь себе позволить увидеть, потому что тогда это не любовь выходит, а хуй пойми что. Ну тогда я люблю тебя, оказывается — думаешь ты, а в реале начинаешь спорить: это не любовь, а наркомания получается с завышенными ожиданиями — и так далее, и тому подобное; а в конец вкидываешь: вот он и предал тебя от такого отношения — и вроде как тема Дениса, и Славы, и Дениса со Славой всегда была несколько табуированной. Понимаешь, что уколол слишком сильно. Не меняется в лице, даже дыхание не сбивает, перебивает коротким «а хули тебе тогда, блять, не лучше?» (если ты такой умный, почему ты такой бедный?), и на это ответить нечего. — Нахуй, нахуй — бросается на кухню, а потом вместе выкуриваете блант и легче вот вообще нихуя. Пытается что-то объяснить тебе, потом осознаёшь у неё в руках телефон, а там — денисова телега; хватаешь за руку в последний момент; зачем ещё нужны друзья? Истерия нарастает. Думаешь: всё, мы уже перешли ту степень близости, когда можно говорить не только искренне, но и честно, называть имена, не выёбываться, наконец. По ней катятся слёзы. За окном рассвет, обидный до ужаса рассвет, по-питерски красивый, и тени такие по всей комнате, хорошо. Падаешь на колени и обнимаешь её за ноги, улыбаясь. — Юль, Юль, пошли все эти пидорасы нахуй, нахуй, я клянусь тебе — в этом всём смысла нет; бросай Чейни, переезжай ко мне. Хотя нет, у меня повеситься можно, давай квартиру снимать? Пополам, всё правильно, мою сдавать, там нормально выйдет, да — ты только сразу не отказывайся, понимаешь, лучше не будет всё равно ничего, а это хотя бы правильнее. Или нет, даже не так, я придумал: продадим к чертям и купим домик где-нибудь далеко-далеко, пообещаем себе проводить там отпуска и в итоге никогда не приедем? Хотя нет, хули, будем жить; знаешь, я мелким ещё лето в Сочи провёл, там можно устроиться, честно; и знаешь, я тебя никогда-никогда любить не буду, правда, и ты меня не люби, и тогда всё хорошо будет… Она дёргает коленкой, выпусти, мол, и садится на пол рядом с тобой, тяжёло дышит, улыбается. — Хорошо, правда хорошо, давай; в Сочи только не надо, наверное, радикально — откуда у тебя время… — А можно, я прямо сегодня вещи перевезу? Знаешь, это ведь такой момент, когда, ну, реально, сейчас или вообще нахуй, я утром передумаю, но ты меня не пускай сюда, и ты, если что, не волнуйся, никакого Славы — костьми лягу — не пущу, — тебе на момент приятно думать, что Слава попробует тебя найти, если что; жаль, что он не попробует — Ночевать в отеле можно, чёрт с ней, с твоей квартирой, съёмную за пару дней найти, если очень хотеть, наверное, и… Сгребаешь её в охапку, ложится к тебе на колени, смотрит сквозь на потолок. — Ты представляешь, у меня подруга есть. Не в смысле, что ты должен удивляться тому факту, что я с кем-то дружу, там в другом. Вот. Она с парнем со своим год… два года уже, господи, как время-то летит, встречается; у них там как бы в начале лавстори пиздец была, мозги отшибло начисто, как мне кажется, а жаль, неплохая баба, наверное, да. А он, оказывается, с мужиком спит, она, вроде, давно что-то такое понимала, но недавно застала их, дома у себя прямо… Замолкает. — И что она? — Да ничего. Развернулась и ушла, тихо, они не заметили даже, они ебались. Вот. Ну она от него съезжает сейчас. Ну планирует. Ей ещё ему всё объяснить нужно, вещи собрать. — Она правильно всё делает. Дерьмо случается. И… не нужно ничего объяснять, я так тебе скажу, он сам разберётся уж, наверное. А у меня вот друг в пидораса типа влюбился. В пидораса — не в смысле гея, а в сволочь; и ну еботня такая выходит, позорище; знаешь, если он — пидорас — скажет, типа, «вены завтра вскрой» или «давай пососёмся на Красной площади», блять, сказать «нет» сил не наскребётся… — Чувак, это зависимость уже, сам же говорил, ну. От такого лечиться, как всех нарков лечат — изоляция, либо сдохнешь, либо слезешь через какое-то время, а это — мы же всех романтиков в рот ебали, да? — это не тот вид ломки, с которого копыта отбросить можно, честно тебе говорю. Разговор провисает, берёшь в руки телефон. Привет, убер. — Юль. — мычит-откликается. — У тебя есть двадцать три минуты, чтобы всё собрать. Тащи чемодан, иди что там у тебя, да, и вот всю херню, которая в жизни ещё пригодится — в него, и всё нахуй, и валим. А через четыре дня Денис заявляется к тебе на порог с цветами, а тебя дома нет.