фикция

Вспоминаешь: восемь лет назад ломко трогал молодого человека, чем-то неуловимо похожего на Юного Трезини (но ты тогда не знал Юного Трезини) за рукав; а вы марихуану продаёте? На тебя смотрели добрые вкрадчивые глаза, он не позволял себе смеяться над тобой; да — отвечал молодой человек — продаём — и, логично предполагая, что на вопрос «сколько» ты ответа не знаешь, сразу называл цену (выходили как раз твои недельные карманные (через месяц устроился на работу)). Ты тогда вертел в руках пакетик, шалея от собственной смелости (это только в фильмах герои обмениваются в тёмных переулках, сразу пряча нелегал в недра своего шмотья, в реальности всем глубоко насрать); Юный Трезини смотрел тёплыми глазами педофила; простите — говорил ему ты и мялся, не зная, как продолжить — мне просто… как сигарету, да? Скручивать? Трезини смеялся и помогал тебе раскуривать первый в твоей жизни косяк (косяк, конечно, далеко не первый, но в тот день это слово поменяло смысл); пробрало тогда мощно — то ли с непривычки, то ли он не рассчитал, но херово определённо было; Трезини гладил тебя по плечам и уговаривал смотреть на небо. Потом он сам же и записал свой номер тебе в мобильник — «Марк Крылов»; ты охуел от честности, только два года спустя дошло: Марком ты назвал его сам, каким-то хером связав больным мозгом с евангелистом (всяких книжечек про фавелы тогда ещё и близко не было), а находились вы в тот день на улице Крылова; но всё это хуйня, два года спустя ты спиздил его паспорт, чтобы узнать: имя — Иван Листенёв — непримечательно, как и год рождения, как и город, как и семейное положение. Паспорт перефоткал, кстати. Ну просто на всякий случай. Ну мало ли. Сам Марк (Ваней язык назвать так и не повернулся) ничего крепче сигарет не употреблял и чуть ли не бегал по утрам, он же и водил тебя в самом начале на фристайлы, называя имена людей, за которых ты должен был шуметь в первых рядах, и проводя какие-то махинации со ставками. Потом посмеивался — глядите, Фёдор, вас засосала опасная трясина, только не носи широкие штаны, чувак, пожалуйста; ты обещал — не буду. Марк был твоим первым (…) другом, точнее — первым, кого ты называл другом (одноклассники не в счёт), а ещё точнее — больше никто не хотел тогда с тобой тусоваться, а он — хотел; учил тебя, малолетнего долбоёба, наслушавшегося западных пацанов, курить, потому что это же пиздец круто; ты был самым свежим в школе, пока два амбала из одиннадцатого не отпиздили (тоже впервые в жизни) (Марк сидел в травме, пока тебе бинтовали руку). На третий год вашего общения он надавал тебе по ебалу уже самостоятельно, обнаружив синяк на локте, и было очень жутко, честно говоря (впервые его в ярости видел), обещал спалить мамке, чтобы тебя, придурка, в наркологичку запихали — не спалил; и смешно тогда было: чувак барыжит, а тут такая забота об окружающих; сейчас дошло, конечно. Со Славой на тот момент вы уже были немного знакомы, но с Марком ебались; Марк говорил: Фёдор (он всегда тебя Фёдором называл, издевательски-полюбовно так; так и не сказал ему, что это ненастоящее имя в итоге), так вот, Фёдор, тебе нужен нормальный ник, бери и пиши, Да вы поэт, батенька, Фёдор, да вы талант; было много шуток про «читать с хуем во рту для развития дикции» и «пидорасам одна дорога — в рэп» — так в целом и вышло. Куда бы вы не приходили, у него были разные имена, одно другого дебильнее, тебя сначала веселило, потом обозлился. Начинал нести чушь, поссорил его с несколькими компаниями. Пытался заставить устроиться на работу, начать думать о высшем образовании — он слал тебя нахуй, разумеется. Много ссорились. Много. Потом Марк вдруг заявил, что рэп-туса ему остоебенила (ты тогда только провалил отбор первого слово (Славе, кстати, и проиграл, и впервые почувствовал, что едва знакомому уроду хочется в толчке отсосать)), и порезал вены. Навряд ли это его действие было как-то связано с рэп-тусой, но события произошли в один день, у его соседки в коммуналке чуть не случился приступ, когда зашла в ванную; тебе звонили из больницы: ваш номер — единственный забитый, он носил два телефона и второй даже не паролил, отчаянный чувак. Ты — стыдно признаться — был тогда с двумя ребятами с вуза. Хорошие оказались парни, понимающие. Самоубийцы очень редко умирают, Марку не повезло — он выжил, но в дурку запихали. Это обычная практика (самоубийца? на обследование. Обследование показало (…) расстройство, восстановительный двухнедельный курс, уёбывайте), ты таскал ему мамкины (на самом деле сам варил, но в этом как-то совсем уж херово признаваться) супчики в термосе и книги, слушал рассказы о местных сдвинутых, приходил домой и сублимировал в альбом (который нихуя не вышел, зато был). Всё устаканивалось. Слава взял свой сезон, на расслабоне так взял, на похуе; ты пытался запоминать его мимику и движения, казалось — вот, вот оно, вот так жить правильно, пацаны с запада в треках не пиздели, но под русский менталитет ты подстроиться забыл. Денис начинал узнавать тебя в лицо. Трижды спрашивали, куда пропал Марк (все называли его по-разному, но ты как-то всё равно понимал, кого имеют в виду); он говорил со своей шконки: мне похуй, что подумают — и ты учился хамить малознакомым людям, отвечая им всем полнейшую херню; когда спросил Слава — тоже наврал, и это была твоя победа недели. Марк говорил, что в психушке хорошо, но слишком много денег он в ней теряет: все клиенты (нарки) разбегутся, и что делать потом? Ты не знал. Начинали ходить разговоры про отделение филиала, и ты ссал неожиданно; казалось, что потом ничего не будет, и всё, и закроется слово (спб, конечно, но все остальные слова для тебя существовали отстранённо, как президент или бозон хиггса: ну да, всё это есть, но на твою жизнь влияет как-то слабо). Думал: вот подойдёт Денис, вздохнёт, скажет: Федь, что делать-то?, а ты сразу и насоветуешь всего такого гениального; Денис не подходил. Ты отчаянно всасывал на втором сезоне — так казалось — и каждый раз проходил дальше. Познакомился с Юлей. Слава познакомился с тобой. Марк говорил: слушай, чувак, они (врачи) какого-то хера никак не успокоятся, опять на две недели продлили, но ты-то видел, что он нормальный абсолютно, и был уверен, что скоро выпишут. Однажды пришёл домой совсем счастливый — проебал Юльке батл, но обидно не было; все хвалили тебя, и её тоже хвалили; в Дениса влюблена была явно, и светилась вся от этой своей влюблённости; Фаллен звал тебя бухать и ухмылялся: мы со Славой… — он неплохой чувак, Фаллен, но умный пиздец (а может, это ты такой палевный, хуй знает) — и ты шёл бухать; в личке школьники писали: бля, Букер ахуенный, текстовик среди этих ваших мамоёбов, жесть уровень, и тебе самому казалось, что делаешь уровень. На другой день хватал Марка за руки холодные, вы смеялись оба, он говорил, что очень гордится тобой. На похороны приехала его мать, и сестра ещё приехала, мать слепая (пиздец); какого-то хера узнали тебя — Ванечка много рассказывал — мать долго водила руками по твоему лицу, сестра смотрела пустыми цепкими глазами; все уехали на поминки, а ты, всё ещё ахуевший, сидел на кладбище, вытянув ноги по свежему грунту. Как же, как же проебал так, медсестра говорила, он совсем буйный был, маршрут: мягкая комната — ты — общая палата — мягкая комната, и это постоянно; он очень любил вас. Тряс её (почему, почему мне ничего, да как вы, да я бы), смотрела сквозь. На Марком полтора метра земли и деревянная доска, а у тебя плита его могильная на груди лежала. Бухой явился к Славе в половине третьего, он был один. Утром клялся ему, что не пидор (хотя вроде ничего и не было, с другой стороны, ты сам себе не доверял) — Слава лениво кивал и стремился выпроводить тебя до прихода Фаллена. Вани. Ты твёрдо решил называть Фаллена только так (Ваней), чтобы ничего дурацкого к этому имени не прилипло, и сам ужаснулся такому своему поведению. Две недели спустя снова набухался и разбил его памятник на кладбище, чёрт знает как — он весил, должно быть, больше, чем ты. Было немного стыдно, денег дохера небось стоил, с другой стороны, зачем мёртвым памятники? Слава всё понимал и слушал, слушал, а потом предложил: может, отсосёшь? И всё.