goodbye kiss

take me, take me back to your bed i love you so much that it hurts my head say «i don’t mind you under my skin»

чангюн опрокидывает голову назад и давится. металлический привкус крови в горле. железо полезно — расплачиваться за свои поступки тоже. сплёвывает сгустки на траву, тыльной стороной ладони вытирая рот, и закуривает. кровь медленным ручьём течёт по губам и пропитывает фильтр сигареты. ю кихён бьёт от души (хотя чангюн уверен, что её у него и нет). чангюна бесит то, как прямо и ровно держится кихён. безупречная осанка и напряженные мышцы лица. щурится. красивый. чангюн ненавидит себя за то, что, скорее всего, подпортил этому парню если не всю жизнь, то пару лет точно. если чангюн сейчас приблизится хоть на шаг, обовьёт своими ни на что не годными руками и всхлипнет: «я дурак. прости и согрей меня, пожалуйста», то кихён на нём живого места не оставит. чангюн знает, что в ответ его не обнимут и не оцарапают вечно обветренными губами. чангюн прожигает взглядом спину кихёна. вернись. ветер забирается под самые рёбра — до дрожи в пальцах. кровь засыхает, оседая неприятной корочкой. чангюн докуривает до самого фильтра, не спуская глаз с рыжей макушки; не моргая. чангюну холодно, и по ночам его тошнит бессмысленными словами прямо на бумагу. ломается рифма — следом и карандаш. чангюну холодно, и лучше бы кихён избил его до полусмерти. а осень растёт и становится всё беспощаднее. осень душит деревья, бродячих собак и чангюна. чангюн прячется в барах и у друзей. ищет тепла — и находит алкоголь. мне спокойно только под твоей кожей приходит минхёк и что-то говорит. чангюн больше его не слушает. если бы не его длинный язык, чангюн бы не подошел тогда к кихёну. чангюн бы не сломал кихёна окончательно. но впредь чангюн будет хорошим и нетоксичным, ибо умеет учиться на своих ошибках — ложь. кихён заслуживает лучшего, хоть у него и нет души — правда. *** чангюна тошнит желчью и кофе. со спиртным он покончил ещё давно (неделю назад, но время теперь течёт в неясном направлении и с переменной скоростью), потому что эта отрава не помогала ни согреться, ни забыться. чангюн знает, что успокоится только в кихёновых руках. но — какая жалость — ему он не нужен, как людям не нужны больные псы. иногда чангюн думает, что всё это — паршивый фильм и скоро развязка. типичный конец, где бог из машины решает все твои проблемы, ведь сценаристу было так лень додумывать. чангюн оказывается отчасти прав, когда крики минхёка отрывают его от очередного оборванного текста. чангюн вздыхает, но не злится, ибо всё равно ничего не получалось. опускает голову на стол, пытается не слушать и в этот раз. и очень хочет врезать ему, когда наконец поднимает взгляд и видит рядом замученного и тощего кихёна. минхёк уходит бесшумно; закрывшаяся за ним дверь едва скрипит. мурашки расползаются по всему телу, и в голове играет реквием. чангюн боится снова посмотреть на кихёна — остается только догадываться, как он презрительно оглядывает комнату и сгорбленную спину своего (бывшего) пса. до чангюна доносится запах сухой листвы: тонкие бледные руки сгребают в охапку бумагу со стола. кихён молчит — вчитывается в каждое слово. чангюн изучает свои колени и его немного трясет от учащенного сердцебиения. — ты идиот. кихён больно хватает за плечо и толкает со стула. сжимает бока чангюна коленями и тянет руку к шее. чангюн смотрит на него снизу вверх и готовится получить ещё парочку ударов в лицо. — ненавижу. чангюн закрывает глаза. губы кихёна всё такие же потрескавшиеся и обжигают как любимый кофе.