Отзеркалье

Вся жизнь Уиллоу сводилась к играм. В прятки, в невидимку, в обман. Но больше других ей нравились игры с огнём. Правда, уже в школе пришлось понять, что эти будут опаснее любых других. Дети, за редким исключением, избегали странноватую девочку, даже не зная о её увлечениях. Когда же они узнали… Визиты к докторам, затем поездки в лечебницы. Десять дней сменялись месяцем, затем — с небольшим перерывом — следовала ещё пара недель. И по новой. Сейчас о времени, проведённом в белой палате на жёсткой койке, не получалось и вспомнить — его тёмным полотном завесил лекарственный дурман. Лишь выделялись кляксами возвращения домой. Самым ярким воспоминанием остался июль, когда Уиллоу исполнилось двенадцать. Не имея друзей, она слонялась в одиночестве по улицам, а точнее — улице. Единственной в их пригороде, широкой, длинной, носившей имя кого-то явно великого. Неприятности встретили Уиллоу у дома Моррисов, где младший отпрыск семьи — Джимми — собрал своих друзей. Они лениво перекидывались мячом для бейсбола, и, похоже, просто не смогли придумать занятие поинтереснее. Джимми не отличался особой прилежностью. Его частенько ловили за руку, когда он с приятелями подбрасывал петарды в почтовые ящики или бросал яйца в окна старика, что жил на окраине. Но мистер Моррис входил в Попечительский совет местной школы, и его сыну всё прощалось. Уиллоу, регулярно ловящая на себе настороженные взгляды, поводов для которых она не давала, на самом деле Джимми не завидовала. Ей просто в голову не приходило сравнивать себя, тихую и вроде бы неприметную девочку из обычной семьи и заводилу. Но иногда она задумывалась, не хочется ли ей тоже иметь компанию, чтобы играть, общаться, да и просто — вот так лениться. Можно, наверное, даже не компанию, а одного или двух друзей. Эти мысли в очередной раз крутились у неё в голове, пока она со стороны глядела на чужую дружбу. В душе её рождалась, обосновывалась, прорастала корнями нехватка чего-то важного. Близости. Не такой, какую ей дарили, пусть и по-своему, опекая и присматривая, родители. Близости, которая выращивается и выстраивается тобой и кем-то ещё, основанной на общем, на проведённом вместе времени и разделённых на двоих эмоциях. В тот момент, когда Уиллоу уже почти решила, что Джимми повезло всё же больше, чем ей, он поднял на неё взгляд. — Что, чудила, сбежала из больнички, чтобы посмотреть, как живут нормальные люди? В лицо ей ударил смех. Пёстрый: тихий и громкий, высокий и низкий, летевший к ней по прямой и обтекающий со всех сторон. Хохотали все, а у неё покрывались льдом и застывали ноги, не давая сбежать. Раньше напрямую Уиллоу не дразнили. Не имея ни малейшего представления о том, как надо вести себя, она просто стояла. И чем дольше звучал смех, тем выше поднимался по её телу сковывающий холод. Замёрзшая до последней клеточки тела в июльский день, Уиллоу вдруг остро почувствовала собственную беспомощность, и это ощущение вдребезги разбило ледышку, в которую она превратилась. Её глаза широко распахнулись, и она увидела его — своего старого и единственного друга. А потом его увидели и остальные. Вся детская бейсбольная команда потом говорила, что у чудаковатой девчонки была зажигалка. И что эта девчонка вела себя даже чуднее обычного, странно смотрела на Джимми и спряталась за ограду его дома, после чего случился пожар. Только вот зажигалки не было, и к дому Уиллоу и на десяток метров не приближалась. Она объясняла это родителям, потом кому-то из отдела по делам несовершеннолетних, потом докторам. Очередным, надоевшим докторам. В двенадцать лет Уиллоу поняла — с ней действительно не всё в порядке. Только об этом другим знать совсем необязательно. «Нет, доктор, мне не снятся кошмары». «У меня просто прекрасное настроение». «Нет, мам, я не трогала спички. Я уже год к ним не прикасаюсь». Зажигалка появилась, но позже. Тогда же Уиллоу обзавелась своими местами для пряток. Место, где регулярно выкидывают деревянный мусор со стройки. Место, где никто не увидит разведённый костёр. Место, где можно усесться вдвоём с игрушечным медвежонком и говорить с ним, не боясь попасться на «странном поведении». Кто-то сказал, что на пользу девочке пойдёт смена обстановки, и Уиллоу попала к гёрл-скаутам. И ей действительно понравилось, ведь тут никто не знал, что в своей школе Уиллоу признавали лишь чудилой. А умение добыть огонь чуть ли не из ничего, да ещё и восемью различными способами прибавило ей авторитета даже в глазах взрослых. С новым опытом человеческой доброты Уиллоу и в себе нашла то, чего раньше не было. Интерес зажёгся в ней не только к пламени. Она с любопытством узнавала новое, училась и чувствовала себя обычной девочкой. В больницу её больше не клали. К шестнадцати годам даже визиты к психиатру свелись к одному в полугодие, и медицинская карта перестала толстеть невероятными темпами. После школы Уиллоу сразу пошла работать. Никакого колледжа, как надеялся отец; никакого замужества, как советовала мать. До выпускного было достаточно времени всё обдумать, понять, как остаться с тем, с чем ей было хорошо — с огнём. Да так, чтобы не вызвать ни подозрения, ни удивления. Уиллоу нашла решение, а единственный на весь маленький городок ресторанчик нашёл нового повара. Жизнь обрела свой ритм, неспешный, размеренный, где каждой вещи отводилось место и время. Огонь слушался Уиллоу на работе, увеличивался, уменьшался, разгонял жар по нужным направлениям. С ним она запекала, тушила, зашпаривала, и всё получалось прекрасно. Огонь встречал Уиллоу по выходным всё в тех же тайных местах, где можно укрыться от чужих глаз и избежать правил. Он танцевал для неё, рассказывал фантастические истории о других мирах, где нет места ни жестоким и глупым сверстникам, ни врачам с таблетками и уколами, ни необходимости прятаться. Он окутывал её собой, пряча, словно в кокон, куда никто и ничто не могло проникнуть, а она протягивала к нему свои руки и чувствовала лишь заботливую теплоту. Огонь ждал Уиллоу по ночам, в темноте её комнаты, когда недовольные родители наконец оставляли дочь в покое и уходили спать. Она доставала из-под матраца толстую альбомную тетрадь и рисовала. Ей думалось, что пламя существует не только в руках, когда щёлкаешь колёсиком зажигалки, — оно живёт внутри самой Уиллоу и иногда хочет выйти наружу. Она рисовала, и огонь переносился на белые листы, застывая то спокойным, то грозным; то россыпью маленьких вспышек, то неудержимым потоком; то аморфным, то повторяющим какую-либо форму. В таком ритме её жизнь терпели — даже родители, хоть регулярно и высказывали свои соображения. Соображения эти обычно сводились к тому, что Уиллоу не стремится ничего добиться. И на работе, и в жизни. Её ровесники заводили свои семьи или хотя бы думали об этом. А о чём думала она? Это стало понятно однажды вечером, когда родители встретили её после работы вместе, за общим столом, на котором лежала толстая тетрадь с альбомными листами. В этот раз всё было непривычно спокойно. Наверное, потому что не пострадало ничьё имущество, думала Уиллоу. Или потому что её не застукал никто чужой, не знакомый с её особенностями. Мама говорила тихо, но таким тоном, что даже мысли не возникало перебить или спорить. В городской больнице новый профессор психиатрии, его пригласили из университета. Всего одну консультацию. Чтобы убедиться, что то, детское, не вернётся. Заготовив лучшую ложь, какая и полагалась врачам, Уиллоу отправилась к профессору следующим утром. И пропала.