Отзеркалье

В темноте кто-то играл мелодию на низких нотах. То ли играл плохо, то ли инструмент — что-то клавишное — был расстроен, но скрежет вызывал не ассоциации с искусством, а головную боль. Звуки стали чётче, реже, и Уилсон понял, что слышит не музыку, а голос, причём знакомый. Совсем недавно этот звучавший из старого чердачного приёмника голос нашёптывал секреты, обещал привести к научному прорыву, руководил и направлял. А он, Уилсон, подчинялся. Теперь же наставник говорил иначе: с насмешкой и словно бы стоя рядом, а не находясь с той стороны аппарата. Уилсон открыл глаза и с достойной учёной степени (на которую он, правда, пока только претендовал) точностью заключил, что сейчас полдень или близкое к тому время, день не по-осеннему солнечный, лаборатория его заросла деревьями и ни одно из этих деревьев с ним не разговаривало. Последний факт его обрадовал, зато расстроили два других. Если слова произносились не растениями, то говоривший успел скрыться. И не озеленение пришло к нему в лабораторию, а скорее наоборот — он отправился в лес. Вернее, оказался в лесу, ведь Уилсон не помнил, чтобы собирался на природу. Ему бы сказать себе, что всё происходящее сон, да только разум был нынче яснее, чем все предыдущие дни. Туманная дымка, что застилала сознание после того, как он с позором кивнул в ответ на предложение из приёмника, сейчас спáла. Последние воспоминания проступили яснее, и они пугали. В них Уилсон делал то, что и помыслить за собой не мог. Соединял хлипкими проводами громоздкие, почти монолитные конструкции без всякой логики и схемы. Его руки скользили по зеркальной глади, в которой отражалось чужое лицо; пальцы сжимали бьющееся в панике пернатое тельце, заносили нож. И вот, кровь, нарушая все законы физики, тянулась к огромному зеркалу, темнела, наливалась формой рук, и эти руки-тени хватали, тянули и уносили… Сюда. Что же, это могло быть галлюцинацией, но ими раньше не страдал ни сам Уилсон, ни кто-либо из его семьи, так что этот вариант он расценил как сомнительный. Гипноз казался более вероятным ответом, однако вряд ли сознание под воздействием могло оставаться столь прозрачным. Но работающие вопреки законам физики и математики механизмы, живые тени, которые никто не отбрасывал, перемещение в пространстве?.. Немного поразмыслив, Уилсон всё же решил, что на него навели морок. Вроде видений, какие могут вызывать ярмарочные фокусники у доверчивых болванов. То, что себя он болваном не считал, Уилсон в расчёт не принял специально. Должна же быть у него хоть одна рабочая гипотеза? Исходя из неё, оставалось, пожалуй, лишь ждать, когда окружающая иллюзия развеется и всё встанет на свои места. А пока… Что там советовал скрежещущий фисгармонией голос? Найти пищу и добыть огонь. Будучи человеком науки (как ему хотелось думать), Уилсон Персиваль Хиггсбери решил, что не к лицу ему позволять плодам воображения себя страшить, поэтому от поисков припасов отказался осознанно. Он постарался сориентироваться по солнцу. Однако, поскольку об ориентировании представление он имел весьма относительное, то после получасового уверенного марша по лесной тропе с удивлением обнаружил, что тропы как раз под ногами нет и, как вернуться на неё, он не знает. Лес, поначалу ничем не отличавшийся от тех, что встречались в жизни молодого ученого, вдруг начал чудить. Шевеля игольчатыми лапами, ёлки под особо резкими порывами ветра рвались вверх, вырастая прямо на глазах; другие сгибались к самой земле, а распрямляясь, — мельчали. Уилсон списывал увиденное всё на те же иллюзии или особенности местной флоры. Он ведь не ботаник — вдруг это нормальное поведение для какого-нибудь подвида елей. И странные, пахнущие подгнивающим мясом цветы невероятных форм — кто знает, может, это просто заповедник редких видов. Следующий редкий вид был представителем фауны, стоял на двух ногах и хрюкал. Уилсон застыл, в очередной раз не доверяя своим глазам. Прямоходящая свинья, напротив, удивления не выказывала. Спокойно она открыла рот и с похрюкиванием сообщила Уилсону, что ему лучше не подходить близко. Как будто он собирался! Свинья, убедившись, что угрозы нет, повернулась боком, схватилась за покрытое пушком розовое пузо и посетовала на голод. Речь была невнятной, косноязыкой, скудной, но говорило существо по-английски, и Уилсон прекрасно его понимал. Слова свиньи отозвались урчащими звуками и в его желудке. Взгляд сам выхватил куст с ярко-красными гроздями крупных ягод. Ягоды наливались, давили друг дружке бочка и блестели, словно политые утренним дождём. Силой воли Уилсон воззвал к разуму, и разум напомнил ему, что незнакомая еда в лесу вполне может оказаться ядовитой. С трудом оторвавшийся от красных плодов взгляд тут же нашёл в окружении сине-зелёные шляпки грибов, крепкие, ещё не раскрывшиеся. Тоже, наверное, от дождика вылезли. Инстинкты в голос вопили, что происходящее — не иллюзия и самая пора озаботиться выживанием, иначе можно и здоровьем поплатиться. Так что Уилсон смело отказался от своей гипотезы, мотивировав это словами одного из профессоров своего Университета: «Истинный учёный доверяет своим знаниям, опыту и логике. Но когда нужно – и интуиции». Интуиция вывела на поляну, где среди зарослей высокой, до полутора метров, травы, под окнами крошечных узеньких домиков, принадлежащих, очевидно сородичам свиньи, на вскопанных грядках росла морковь. Самая обыкновенная зрелая морковь. Уилсон выдёргивал её за ботву, и она охотно прыгала ему в руки. — Хр! Вор! — возмущённо прохрюкало у него надо головой, и над ботвой показались сжатые в кулак копытца. Спасли Уилсона те же инстинкты и интуиция. Он отшатнулся назад, не разжимая руки с добычей, взвился в воздух, отметил краем глаза, что свиней из домиков вышло немало и все они выше него ростом. А затем со всех ног побежал обратно к лесу прямо через кусты. Обострившееся с испугу внимание успевало вовремя выхватить причуды, которыми сыпала местность: вот — грохнулась прямо под ноги ветка, вот — зелёная поверхность вспучилась и лопнула пузырём (наверняка болото), а вот — еловая лапа отогнулась, и линии, что образует кора на стволе, сложились в глаза. Глаза открылись, Уилсон прибавил скорости. Он петлял и прыгал, спотыкался, но удерживался на ногах, он забывал, что нужно дышать — и как нужно дышать, когда бежишь. Когда же, окончательно выдохшийся, он остановился, его ждали два открытия. Преследователи отстали; ничего, схожего с топотом из чащи не доносилось. Но где тут чаща, а где выход из леса, теперь Уилсон понятия не имел. Он заблудился. Принимать какие-либо решения, когда голод думать не даёт, не лучшая идея, так что, оттерев морковь от земли, Уилсон жадно вгрызся в неё. Такую сочную и сладкую он ел разве что в детстве. Умяв всё, что стащил у свиней, он понял, что оно того стоило. А из леса он как-нибудь да выберется, пока можно просто шагать в одном направлении. Деревья стали редеть одновременно с наступлением вечера. Солнце из невыносимо жёлтого сделалось красновато-оранжевым, повисло ниже, удлиняя тени странноватых деревьев, придавая им подвижности. Эти тени сновали волнами по земле, не всегда в такт отбрасывающим их ветвям, и норовили подобраться поближе к Уилсону. Он шарахнулся от них, но тут же приказал себе собраться. С чуть поутихшим голодом это вроде бы удалось. Да и тени больше не шалили. Настало время серьёзно осмыслить происходящее. Если лес — не иллюзия (а он не иллюзия), то Уилсону не повезло оказаться либо на другой планете, либо в ином мире, возможно, измерении. Как человек, знакомый с физикой, он, конечно, не мог такого отрицать. Но что делать с воспоминаниями? Признать существование демонов и зазеркалья? Лиц на деревьях, очеловеченных животных, гуляющих теней? А если и так, если глаза не обманывают, то, наверное, не врал и голос, утверждавший, что темнота опасна, и не раз удививший мир может сделать это снова. Сумерки всё густели и темнели, так что Уилсон сгрёб в кучу ветки, листья и сухую траву с корневищами — всё, до чего дотянулся, — и полез в карманы. Ему повезло: нашёлся наполовину полный спичечный коробок. Чиркнула спичка — света возникло куда меньше, чем Уилсон ожидал. В ход шло всё, что можно было достать, не выбираясь из узкого, едва светлого круга. Хворост кончался, но отлучаться от костра Уилсон не рискнул. Темнота, куда более чёрная и живая, чем дома, шуршала и шептала, уверяла: все полученные за последние пару десятилетий знания не стоят ничего, а самонадеянному учёному встретилось то, что ему не по зубам. И оно может убить его, если захочет и если он будет недостаточно осторожен. Но перед этим оно хорошо его испугает. До дрожи в кончиках пальцев. Не верить казалось самонадеянным.

***

За короткую, но беспокойную ночь Уилсон оценил свои шансы на спасение из этого мира как неопределённые, пожалел, что в число его увлечений не входило ориентирование на местности, навыки выживания или хотя бы более подходящая учёному ботаника. А ещё он, кажется, частично поседел. План его в далёкой перспективе опирался на представления о неразрывности пространства. Если он попал сюда каким-то путём или способом, то должен существовать либо обратный путь, либо аналогичный способ, чтобы выбраться. В ближайшем же будущем Уилсон намеревался получше узнать и подвергнуть удобной классификации наполнение этого мира. И, пожалуй, найти немного моркови. К следующему вечеру план был пересмотрен, найден невыполнимым, а Уилсон в отчаянии ел красные ягоды с куста и злобно косился на индюка, стоящего неподалёку. Индюк был самым обычным, в отличие от говорящих свиней, рогатых кроликов и метровых в высоту пауков с огромными клыками, которых Уилсон оставил там, где и нашёл. Знакомый облик толстой птицы потому и вызывал столько подозрений. Если ничем не выделяющееся создание из мира обыкновенного попало в мир чудовищ, то что-то с этим созданием должно быть не так. Возможно, он тоже говорит. Возможно, дышит огнём. А может, этот индюк разумный? Вдруг он только ждёт, когда намеченная жертва отвлечётся… Уилсон понял, что нужно успокоиться, иначе ясность мысли может и не вернуться. Он бросил в сторону немного ягод и отошёл. Индюк издал заинтересованное кулдыканье и с загипнотизированным взглядом двинулся к еде. Уилсон подобрал камень и, выждав секунду-другую, резко, одним прыжком повалил индюка на землю. Тот нечленораздельно завопил и забил крыльями. Раскрытые, они были в два раза шире человека, и места, куда приходились удары, звенели и немели от боли — наверняка завтра всё тело будет в полосках синяков. Сцепив зубы, Уилсон опустил камень прямо между выпученных индюшачьих глаз. Раздался треск — не в пример крыльям, череп у этой птицы оказался слабым. Никогда раньше Уилсон не мог себе представить подобной ситуации: охотиться, разделывать добычу, пытаться подвесить мясо над слабым пламенем на ветках… В приключенческих книгах у героев получалось иначе, лучше, проще. По крайней мере, они не жевали, превозмогая рвотные позывы, полусырое мясо. Утро горе-выживальщик встретил в кустах. Всё съеденное за пару дней стремительно покидало его тело, оставляя его слабым и вялым. Когда спазмы наконец успокоились, Уилсон сгрёб себе подстилку из сухой травы, рухнул на неё и тут же уснул. Проснувшись, он готов был увидеть перед собой любое чудовище, собирающееся сожрать его, едва заметив признаки жизни. Но состояние Уилсона было таково, что он не смог даже испугаться. Чудовище действительно ждало его пробуждения. Маленькое, шерстяное, на коротких толстеньких лапках, оно напоминало пекинеса, которому нерадивый хозяин забыл заколоть чёлку. Из макушки торчали рога, однако применять их пекинес, казалось, не планировал. В огромной для его размеров пасти он держал увенчанную такими же, как у него самого, рогами глазастую палку. Уилсон решил не удивляться, тем более, что сил на это у него не было. Поддерживая созданный образ безобидного щенка, пекинес выплюнул палку Уилсону прямо в руки и, не торопясь убирать язык, лизнул в щёку. Глазам предстало очередное чудо чудаковатого мира. Глубокая — как минимум вдвое объёмнее самого пекинеса — его же собственная глотка являла собой шерстяной мешок, доверху набитый всякой всячиной. На всячину Уилсон глядеть не стал, потому как среди неё различил знакомую, но куда более свежую морковь, молочную кукурузу и мясо, на этот раз вяленое. Не стесняясь, Уилсон по локоть запустил руки в пасть-мешок, схватил что схватилось и принялся жевать. — Ты извини, — сказал он, когда голод слегка поутих, и к нему вернулась способность мыслить, а также часть манер. — Просто тут у вас еда… труднодобываемая, знаешь ли. Ничего, что я у тебя тут одолжил? Пекинес с бездонной пастью зафыркал, впрочем достаточно дружелюбно, и подтолкнул лапой глазастую палку. Уилсон поднял её с земли и поднёс к лицу. С трудом отвлёкшись от игры в гляделки, он осмотрел со всех сторон то, что оказалось не просто куском дерева, а резной костью. «Отто фон Честерфилд», — прочёл он надпись на боку. — Твоё имечко? Или хозяина? — поинтересовался Уилсон у пекинеса. Тот утвердительно запыхтел и вновь с готовностью открыл пасть. — Сундучок, значит, — задумчиво протянул Уилсон. — Ну так Честером и будешь. Он потрепал существо по морде и поднялся на ноги. Собаку — а существо пока что вело себя точь-в-точь как домашний пёс — ему в детстве заводить не разрешали. А потом уже и не хотелось, наука заняла собой все мысли. По рассказам отца, у деда была псарня, но гончие, которых там разводили, служили в основном для охоты. Уже по первым минутам совместного пути с Честером стало ясно, что ни выследить, ни загнать добычу он не умеет. Поначалу Уилсон надеялся, что его новый знакомец выведет его из леса. Он же взялся откуда-то, набрал вещи, которые носил с собой. Значит, может существовать и хозяин у зверька, а у того — дом. Вопреки надеждам Честер дорогу показывать не желал, даже больше — передвигаясь преимущественно вприпрыжку, он здорово отставал от Уилсона. Сам же Уилсон задавался вопросом, почему он вообще решил, что здесь живут люди. Да, он слышал голос, но ведь тогда он ещё не до конца вернулся в сознание. Он видел тропу, которую точно не могли проложить дикие звери. Но не все звери тут дикие, да и не все из них прямо вот… звери. Те же свиньи говорили, пусть их словарный запас и ограничивался парой десятков слов, дома строили, морковь выращивали. Может, стоило бы вернуться на поляну, вступить в диалог, хотя бы попытаться. И не начинать с воровства. Но как это сделать? Пока что ума хватало только стараться, не сворачивая, идти в одну сторону. — Знаешь что, — обратился Уилсон к Честеру, радуясь, что не приходится говорить с собой. — Надо бы нам добыть что-то, на чём можно изобразить карту и чем писать. А ещё стоит слазить на дерево, что повыше, может увидеть удастся что-то, кроме этого леса. Но это уж я сам. Ты вряд ли умеешь карабкаться. Так… сначала бумага. Бумагу тут, конечно, добыть было невозможно. Изготовить кусок древесины, достаточно тонкий, но не чересчур, чтобы не повредился — как? Уилсон продолжил движение, приглядываясь к тому, что его окружало. Еловый лес проредили желтеющие листья каштановых берёз, под ногами захрустели ветки. Уилсон поднял один из круглых, покрытых шипами плодов, снял кожуру и понюхал плод. Тот пах приятно, напоминал миндаль. Зажаренный, он должен оказаться вполне пригоден. Поэтому Уилсон собрал ещё несколько, отнёс прыгающему неподалёку Честеру, и тут его осенило. Береста! Тонкий верхний слой этих деревьев напоминал обычный берёзовый. Кусок, достаточный для наброска небольшой карты, оторвался отнюдь не с первого раза. Аккуратно сложив его в пасть Честера, Уилсон приглядел дерево повыше и приступил к восхождению. Конечно, страховка в виде верёвки бы не помешала, но, даже зная в теории, что сплести её можно из травы, на практике он бы не стал предпринимать попытки. Лучше доверять своим рукам и ногам. К счастью, повезло ему не только удержаться от падения, но и разглядеть — к радостному удивлению — знакомую поляну с остроконечными крышами. С противоположной стороны лес кончался абсолютно лысым каменным берегом. А дальше, за полосой воды в сиянии и бликах скрывался таинственный горизонт, и было не разглядеть, чем является вода — морем или рекой. В любом случае, рассудил Уилсон, на берегу делать ему нечего. Он схематично изобразил округу на бересте, стараясь сохранить пространство для дальнейшего заполнения. Посещение местных фермеров он оставил на утро. Как бы ни хотелось вернуться домой скорее, а ночные визиты и в нормальном мире считались признаком невоспитанности. Такого Уилсон себе не позволял. К ночи стоило подготовиться, запастись источником света, потому как здешняя темнота служила укрытием существам, с которыми знакомиться желания не было никакого. Сумерки неизменно приносили с собой суеверный, совершенно иррациональный страх. Из-за него о ночи приходилось думать ещё до её прихода. Сегодня, например, в костре сгорят забракованные обрывки бересты. Их Уилсон тоже захватил с собой. С утра, кое-как определив нужное направление, он двинулся обратно. Карта была составлена удачно. Уилсон понял это, когда знакомые недовольные пятачки и чёрные глаза-бусинки предстали его взгляду. — Я это… — начал он, припоминая, что заготавливал для встречи. — Принёс вам. Вот. Он протянул им зажаренные каштаны. По его представлениям, для счастья свиньям больше и не нужно было. Кажется, представления эти от верных оказались недалеки — поросячьи морды смотрели на жаренные орехи с интересом, потом осмелели, подошли, принялись угощаться. В момент, когда чавканье стало особенно довольным, Уилсон счёл план удавшимся и рискнул обедающих отвлечь. — Так вот, — начал он осторожно, — вы тут не видели людей, вроде меня? — Хрю? — спросил один из свинов, тот, что крупнее. — Ну людей. Похожих на меня. Меня! Уилсон принялся жестикулировать, тыкать себя в грудь пальцами, указывать на лицо. Наконец свин, дожевав каштан, изрёк понимающее «А-гх-ааа» и кивнул куда-то к западу. По крайней мере, хотелось считать западом направление, противоположное тому, откуда появилось солнце. Вежливо раскланявшись со свиньями, Уилсон достал на всякий случай карту и пошёл куда указали. Лес расступился, образуя полянку, слишком маленькую, чтобы можно было увидеть её с дерева. Дома тут никто не строил, траву и морковь не выращивал. Зато, образуя прямо-таки идеальный круг, на поляне росли цветы. Необычные. Те, что пахли гнилью. Вдоль лесной тропы изредка попадались ромашки и колокольчики. Но эти… Уилсон был уверен, что это цветы, ведь у них были лепестки, плотные подушки тычинок. И цветы эти говорили. Точнее — шептали. Соцветия, похожие на завязанные банты, крендельки и даже рожицы каких-то существ, издавали тихий шелестящий звук; и чем ближе подходил Уилсон, тем явственнее ему казалось, что он разбирает отдельные слова. В центре цветочного круга стояла статуя. Изображала она точно человека (свиньи не обманули) и человека явно непростого, горделивого и многого добившегося, судя по величавой позе статуи. Лицо его было Уилсону незнакомо, но обратного и не стоило ожидать. Отойдя подальше от шепчущих цветов, Уилсон достал свою карту, нанёс на неё углём месторасположение поляны и задумался. Значит, люди в этом мире есть. Или, по крайней мере — были. И они обладали инструментами и способностями, чтобы обработать камень. А уж если у них нашлось время и желание делать статуи, то всё необходимое для жизни, наверное, тоже имелось. Что же, искать людей — план получше, чем оставаться жить среди свиней. В лес с другой стороны поляны уходила тропинка — ещё одно направление, за которое можно уцепиться. Что Уилсон и сделал. Этой дорогой он шёл долго, уже и солнце начало клониться к горизонту, заставляя тени оживать. Тропинка выходила из леса, пересекала небольшой луг с пасущимися дикими животными и упиралась в ворота. Ограда тянулась влево и вправо, обнимая подножие большого холма. Землю за ней зачем-то покрыли то ли ковром, то ли квадратами разномастной травы, образовав шахматную клетку. На самом верху шахматного холма стоял замок. Небольшой, но самый настоящий: с башнями, зубчатой стеной, даже садом, правда, таким сухим и неухоженным, что надежда Уилсона на то, что он нашёл обитаемое место, сменилась сомнениями. Вдоль садовой дорожки, в которую перешла лесная тропинка, тоже стояли статуи, но иного вида. Эти изображали не людей, а соответствующие общему антуражу шахматные фигуры, выполненные не из камня, а железа и дерева. Отдельные детали можно было принять за обработанные минералы. К тому моменту, как Уилсон приблизился к воротам, начало темнеть. Ещё со вчерашнего вечера ему казалось, что дни тут короче, чем в обычном мире. Но эту ночь пережидать он был не намерен. Он достал из Честера факел, зажёг его и потянул на себя решётку ворот. Те, на удивление, без сопротивления отворились, пропуская гостя. Он шёл осторожно, осматривая сад. В свете факела теней стало больше, а в этом месте они отличались особой самостоятельностью. Он прошёл не дальше, чем десять метров, и обернулся. Заметил движение и кожей почувствовал чьё-то присутствие, будто за ним следили. Тянущиеся по земле тени удлинились, пробирались к постаментам статуй, а затем чёрным густым дымом устремились к щелям между жестяными и деревянными деталями. Уилсон понял, что стоит в плотной, душащей тишине, какая бывает перед грозой, и ждёт чего-то. Тишина молчала, а он не мог сделать ни вдоха. А затем к ногам с легким прохладным ветерком поползло рокочущее скрежетание. Уилсон завертел головой, пытаясь определить источник звука, замахал факелом. Это не помогало. Темень подступила к самым ногам, и всё, что можно было различить в слабом желтом свете — сухие листья кустов и квадраты на земле. Скрежет усиливался и приближался, уже чудился выезжающий из замка механизм, захватывающий зубастым ковшом кости нежеланных гостей и отправляющий их в свою глотку, где они перемалывались тысячей жерновов в костяную муку. Уилсон сделал шаг назад. Вернее, шаг сделали его ноги, сам он уже ни о чём не мог думать, кроме того, что не хочет столкнуться с источником пугающего звука. Страх сковывал, не давал развернуться к замку спиной и уйти, заставлял, замерев, ждать. И смотреть. Что-то промелькнуло слева, по самому краю круга света, на самой границе поля зрения; и скрылось в темноте. Удар — Уилсон лишь спустя мгновение понял, что не почувствовал его, а услышал, оглушительный удар чего-то массивного о камень. И вновь в ушах звучал лишь мерзкий скрежет и бешеный стук собственного сердца. Второй удар прозвучал ближе. Третий — ещё ближе, ещё быстрее. Уилсон поднял взгляд. Нависая над ним, сверху скалилась железная лошадиная голова, в пустых глазницах её клубился туман теней. На ещё один шаг к воротам ушли, казалось, все силы. А на следующий — вдвое больше. Наконец Уилсону хватило смелости оторвать взгляд от ожившей статуи, и он бросился прочь. За оградой стояла ночь, такая же непроглядная, как и возле замка. Уилсон бежал наобум, не разбирая дороги, сбоку его щекотнуло сонное ворчание большого зверя, но он не обернулся. Ходящие статуи и оживившие их Тени следовали за ним. Влетев на полном ходу в лес, он лишь чудом не ударился о дерево. Удобная тропинка наверняка осталась в стороне — место, где оказался Уилсон, поросло кустарником. Ветки сплетались, не дали пройти, схватили за одежду, задержали… и внезапно отпустили. Корень — а может, это была лишь тень от корня — поставил подножку. Земля куда-то делась. Полетев вниз, Уилсон разжал пальцы и выставил руки перед собой — сработал рефлекс. И всё же падение вышло неудачным, удар пришёлся в правое плечо, вырвал изо рта восклик боли. Но то была малая беда, ведь подпрыгивая на кочках и вызывая дрожание пламени, вниз катился факел, унося свет всё дальше. Пока не затух совсем. Уилсон рванулся к нему, но тут же отпрянул обратно под бьющей по руке болью, зашарил руками вокруг себя, но ничего не нашёл. Из-за спины послышались шепотки. Невнятные, негромкие бормотания кого-то, точно не являющегося человеком. Они приближались, и от этого звука паника поднималась к сердцу, обещая, что остановит его навсегда, и к голове, стирая все мысли до единой. Собрав остатки сил и самообладания, чтобы достойно попрощаться с жизнью, Уилсон глубоко вдохнул, и тут прямо у его носа раздался щелчок. Пламя было небольшим, но ровным и уверенным. Оно поднималось над украшенной цветочным узором зажигалкой, и Уилсон, залюбовавшись рисунком, не сразу понял, что свет принёс ему спасение. Когда же мысль эта добралась до него и он поднял глаза на своего спасителя, то слов у него не нашлось. То была девушка, пожалуй, несколько моложе его; причёска из двух хвостов и плотно заправленная в длинную юбку красная блуза пообтрепались — видимо, как и Уилсону, ей тоже пришлось в этом лесу трудно. Она молчала, он тоже боялся заговорить. Прислушавшись, он понял, что никто больше не преследует его, а тени ушли. — Я… — заговорил он, даже не зная с чего начать. Он уже догадался — по одежде и помятому виду, что девушка вряд ли местная. Но ей могло быть известно больше, чем ему. Уилсон не успел ничего спросить. Она наклонилась к самому его лицу, почти касаясь лба своим длинноватым носом, ещё ближе она поднесла свою зажигалку. — Что ты делаешь? — стараясь удивляться как можно тише, шепнул Уилсон. — Хочу убедиться, что ты настоящий, — ответила она. Пламя настороженно танцевало в глубине её глаз.