Отцовская боль

      Александр вёл машину, привычно вглядываясь в дорогу. Дождь уже кончился, лишь иногда вспыхивали в низких тучах зарницы и ворчливо рокотал далёкий гром. Иногда Александр бросал взгляд на тихо сопящих рядом мальчишек. Журка и Горька тихо спали, пригревшись под курткой, лишь иногда вздрагивая во сне. Может от холода, может от пережитого…       «Сегодня ты спас меня сынок, Журавлик мой… — с нежной ласковостью подумал он глядя на сына. — А я… Я ведь тогда предал тебя… Ты нашёл в себе силы простить… А я до сих пор не могу… простить себя за это…       Сколько же в них отчаянной смелости, благородства, доброты… В этих мальчишках… И почему только немногие из них сохраняют это в себе на долгие годы. Я наверное не смог. А вы сможете. Ты сохрани это в себе, Журавлёнок мой. И ты Горька сохрани…» Они подъехали к дому. Александр остановил машину, разбудил мальчишек, ничего не понимающих спросонья…       — Слава, у тебя кто-нибудь дома есть?       — Не-а, мама на работе, — ответил Горька.       — Тогда пошли к нам.       Дома он загнал мальчишек в горячую ванну. А пока они грелись, вспомнил тот чёрный день, чёрную молнию беды, так подло ударившую в них и едва не разрушившую всё, что было у них с Журкой…       Александр нередко подтрунивал над мягким, добродушным характером сына. А в кого сын пошёл этим характером? В него, в отца… Он унаследовал именно его характер…       Да, был маленький Саша Журавин добродушным, отзывчивым мальчишкой. Тихим, умеющим сопереживать. Мог расплакаться от того, что увидел раздавленную бабочку или подбитую птицу. Однажды разревелся, увидев сбитую машиной собаку и целый день не мог прийти в себя. Живое воображение мальчишки рисовало страшные картины: машина, налетающая на пса, его отчаянный визг, предсмертные мучения бедного животного. Наверное, и рос бы Саша таким же добрым и открытым, как Журка, если бы… Если бы не отец… Евгений Журавин был человеком строгим, суровым, жёстким.       «Да не жёстким он был, а жестоким… Злым и жестоким! Хоть сейчас не ври себе», — одёрнул себя Александр. Отец был жестоким. Он никогда не приходил к Саше перед сном, чтобы пожелать спокойной ночи, никогда не рассказывал сказок, как другие отцы… Саша завидовал другим детям, у которых отцы были добрыми, любящими. Были не просто отцами, были папами… Но воспитанием сына Евгений Журавин занимался с удовольствием, тщательно, методично, аккуратно… Александр болезненно поморщился при этих воспоминаниях. Да, порол Евгений сына регулярно. И за проказы, и за двойки, а иногда… Иногда просто «для профилактики», придираясь к мелочам, когда у него было скверное настроение и нужно было на ком-то сорвать зло. На том, кто слабее и беспомощнее. Он не только порол сына (а мог запросто и просто ударить), но и жену поколачивал регулярно. А если маленький Сашка поднимал при этом рёв, то и ему доставалось по первое число.       Отец не любил, не терпел добродушного, «девчачьего» характера сына.       «Что нюни распустил, сопляк! Надо тебе вместо штанов платье и банты купить — больше подойдёт!»       «А ну иди сюда, чёртово отродье! Снимай штаны! Ты мне ещё пореви тут! Вдвойне огребёшь!»       «У всех сыновья как сыновья, а этот то и дело ревёт белугой! Эй, мать, заткни его чем-нибудь, наконец!»       Он научился терпеть боль, но так и не научился не бояться её. Да боялся он даже не боли. Боялся и стыдился унижения, ощущения беспомощности, ощущения полной власти над ним взрослого человека, который был гораздо сильнее него… После наказания он, униженный, раздавленный, прятался в сарае и тихо плакал, ненавидя всех вокруг, и прежде всего, ненавидя отца… У матери просить защиты было бесполезно — она боялась отца, и когда тот приступал к «воспитательным процедурам» всегда уходила. Но потом боль уходила, и душевная, и телесная. И Сашка вновь становился весёлым, смешливым пацаном.       Но именно тогда в нём начала созревать та скверная черта характера, которой он так стыдился. «Да что скверная, подлая эта черта, не лги себе!» — беспощадно подумал Александр. Да, это была подлая черта, но… Слишком велик был страх перед унижением, стыдом, болью. Он научился врать, изворачиваться, если был виноват, сваливать на других. Научился защищаться, нападая, обвиняя в ответ. И тогда впервые стали вспыхивать в его душе чёрные молнии…       Впервые это произошло тогда… Он с друзьями сделал самодельную ракету, раздобыв немного охотничьего пороха. Ракета взорвалась… Его приятелю обожгло лицо (правда несильно), у него в кожу навек въелись пороховые крошки. А ракета подпалила соседский сарай. Отец тогда рассвирепел. Драл его так, что… Сашка заходился криком, уже не помня себя, а он всё лупил… А когда бедный мальчишка обмочился от боли добавил ещё… И запорол его до потери сознания. Вот тогда папаша впервые испугался содеянного. Недели три Сашка отходил от наказания и его никто не трогал…       А тогда, после жестокого наказания в его душе стало пусто и черно. Вот тогда впервые и сверкнули чёрные молнии. Ему хотелось всё здесь разнести в клочья, хотелось быстрее вырасти, чтоб всё припомнить отцу, всею боль и унижение, тогда он впервые испытал к нему настоящую жгучую ненависть! Но он был всего лишь мальчишка и поостыв, вновь почувствовал себя маленьким, слабым, беззащитным, одинокой песчинкой в холодном пустом мире. Ему было так плохо, что на утро кое-как поднявшись он влез на крышу и решил, что лучше вниз головой и конец… Чтобы больше не мучится. «То-то они забегают! Папаша вообще с ума спятит!» — злорадно подумал он. От рокового шага его спасла… трусость. Да, именно трусость — он так и не осмелился сделать последнего шага. К счастью… Но чёрные молнии с тех пор всегда вспыхивали в нём после наказания. И добродушный Сашка становился злым, мрачным, мстительным… А потом боль ослабевала, молнии гасли и он становился прежним.       Так было, пока однажды не случилась история с мячом. Сашке было почти двенадцать, после очередного «воспитания» он шёл по улице мрачнее тучи, ненавидя весь мир вокруг. Неожиданно прямо перед ним на асфальт упал мяч. Сине-красный детский резиновый мяч.       — Подай мячик, пожалуйста! — попросила его высунувшаяся из-за зелёного штакетника девочка лет семи-девяти. Девочка, смотрела на него доверчиво улыбаясь. Сашка мрачно посмотрел на неё. «Тебя-то небось родители не дерут!» — с раздражением подумал он, чувствуя, как начинают сверкать в душе чёрные блики.       — Мне папа подарил, — добавила девочка.       «Папа…» — с едкой обидой и досадой подумал он и вдруг, поддавшись злому импульсу с размаху ударил по мячу. Мяч описав дугу, перелетел через угол чьего-то сада и ухнул в старый заросший пруд. И в тот же миг раздался отчаянный плач — девчушка, выскочив из калитки, рыдала, глядя на свой мячик, качающийся среди тины.       Саша года за два до этого дружил с девочкой, Ритой. Саша испытывал к ней нежные и добрые чувства. Им нравилось гулять по окрестным улицам, болтать о том, о сём. Они вместе бегали купаться на речку, собирали землянику. А однажды Саша, краснея и смущаясь, подарил ей маленький букетик васильков и кашек. Отец не одобрял этой дружбы, считал, что нечего мальчишке «якшаться с девчонками». А однажды, глядя на сына с ухмылкой спросил: «Под юбку-то ей не успел ещё заглянуть?» Саша тогда почувствовал себя так, будто окунулся в бочку с коровяком… А потом Рита уехала в далёкий Новосибирск…       И сейчас услышав плач, он вдруг увидел вместо незнакомой девочки Риту. Ему показалось, что это она рыдает, с укором глядя на него тёмными от обиды глазами. И что-то переключилось в его душе. «Что ты наделал, скотина! Разве она виновата в том, что тебя наказали. Ей же этот мячик отец подарил, который её любит. Для неё этот мячик, может, самая дорогая игрушка! А ты!..» Он, чувствуя, как пылают от стыда щёки, не раздумывая кинулся в пруд. Хоть и вымок, но достал мяч, отнёс рыдающей девочке: «Извини, я не хотел, честно. Бери, только не реви! Не реви, пожалуйста…» — он и сам был готов разреветься, глядя на неё. Девочка схватила мяч и побежала домой.       «Ты что, кроха? — раздался мягкий и негромкий мужской голос. — Кто-то тебя обидел?» Сашка сжался — сейчас она нажалуется отцу и ему опять достанется. И в то же время, услышав этот негромкий голос, он почувствовал зависть, но не злую, а просто какую-то тоскливо-отчаянную. «Это её отец, её папа…» — подумал он. Ну почему у него нет такого отца, почему?! Чем он провинился и перед кем! Девочка не пожаловалась.       — Мячик в пруд улетел, а мне жалко стало. А там мальчик большой, он его достал.       — Ты хоть спасибо сказала?       — Ой, нет…       Послышались шаги, видимо отец девочки шёл к калитке посмотреть на «спасителя» мяча. А Сашка, вдруг испугавшись, убежал… Дома ему опять досталось, за мокрую и грязную одежду. А вечером он слёг с температурой — сентябрьская вода была холодная. Болел он неделю, отец лишь один раз зашёл к нему, молча потрогал лоб, так же молча ушёл… После этого он научился скручивать, гасить в себе эти чёрные молнии. Молнии гасли, но оставляли гадкое чувство, как будто грязь. И Сашка тогда чувствовал себя отвратительно, ворчал, ощетинивался по каждому поводу. И именно тогда он вдруг понял, что не может вытерпеть чужой боли, чужих слёз. Особенно, если ревел Журка, слёзы сына рвали ему сердце, рвали раскалённым железом. «Журавлёнок, малыш, только не реви!» — рвался из него немой крик.       Потом Сашка подрос. Среди подростков мягкий «девчачий» характер не приветствовался. «Иди отсюда нытик! Играй с девчонками!» И Сашка стал маскировать свой характер, притворяться грубым, нахальным. Научился насмехаться над другими, отвешивать скабрёзные шуточки про девочек… И тогда в подражание приятелям стала в нём проявляться какая-то неприязнь к «интеллигентам». Это порой служило и причиной конфликтов с отцом Юли… Шутить он так и не научился. Иногда пытался сказать что-то весёлое за семейным столом, но нередко получалось что-то кривое и неудачное и за столом повисало неловкое молчание.       Но хуже было другое, когда он пытался, любя, мягко подтрунивать над Журкой. А вместо этого… Как тяжко было видеть глаза сына, темнеющие от обиды или, что ещё хуже, от закипающих слёз… Как ему хотелось тогда обнять Журку, прижать к себе! «Извини, Журавлёнок мой, я не хотел!» Ему хотелось, обнять сына, посадить на колени, приласкать своего Журавлёнка. Но… Он почему-то робел, чего-то боялся. Чего? Того, что сын не примет или не поймёт этой ласки? Глупо… Наверно, он просто не умел проявить свою любовь к сыну, не научили его этому… Александр не рассказывал сыну сказки на ночь, но не потому, что не любил его. Просто не знал ни одной, да и не умел рассказывать. Но по вечерам всегда присаживался к Юрке на край кровати, поправлял одеяло, ласкал его, желал спокойной ночи. Вечером это почему-то получалось. И Журка ласково прижимался щекой к его руке. А иногда просил: «Папа, посиди со мной». В тот день, когда он пришёл забрать из роддома Юлю и Юрку, он впервые взял сына на руки и почувствовал, увидев мирно спящего малыша, как заскребло в горле. «Сынок, малыш мой», — с нежностью подумал он и поклялся тогда, что никогда не поднимет руку на сына, никогда не обидит его…       «А потом нарушил свою клятву, предал Журавлика!» — беспощадно подумал он про себя, вновь вспомнив тот чёрный день.       Он ведь тогда действительно думал, что все эти книги всего лишь детская блажь. Подобно той, когда малыши бережно хранят найденные на улице цветные стёклышки, камешки, какие-то пёрышки. Это их «сокровища» и дети бережно хранят их. А потом… А потом вырастают, сокровища летят в мусор. Также он думал и про Журкины книги. Нет, конечно, он вовсе не собирался их выкидывать или продавать. Весь тот разговор о цене редких книжек, оставленных Журке дедом, был не более, чем простым разговором «за жизнь»! Только, как всегда, получилось всё криво! Он понял это, когда увидел закипающие в глазах Журавлика слёзы, и вновь ощутил, как рвётся сердце! «Ну почему всё выходит так криво и неправильно! Почему?! Ведь хочешь сказать, что-то хорошее, а выходит!.. Тогда в его душе вспыхнул давно забытый чёрный блик, а он погружённый в свою обиду, досаду, раздражение не заметил его, не заметил знак приближающейся беды…       Ситуация получилась безвыходной. Он уж давно заприметил то зеркало, хотелось порадовать Юлю — выйдет из больницы и такой сюрприз. Да… Сюрприз был хороший. С размаху лицом в кипяток! Отложил деньги, поехал… Продавщица, подлюка.       — Уже продано!       — Так что ж вы табличку не повесили? А другого нет?       — В следующем квартале! — отрубила, как топором.       — А раньше никак не будет?       — Послушайте, мужчина!.. Хотя, знаете ли, если сегодня не придут, можно договориться…       Он сразу понял, что можно, глянув в масляные глазки работницы торговли. На „договориться“ ушли все деньги, в два раза больше, чем планировалось. Не осталось даже на плату грузчикам. Хорошо ребята попались знакомые и с пониманием: „Ладно, завтра отдашь!“       А чем? Он-то рассчитывал у Бороды занять, а тот вдруг сорвался куда-то аж на три дня. Дома взгляд упал на книги. Но Журка… А подленький внутренний голос нашёптывал: „А что Журка? Книги общие, ты же о нём заботишься!“ Ему бы, конечно, поговорить честно с Журкой. Может быть всё бы и обошлось. Вон он с книжкой о негритёнке легко расстался, решив подарить на память подружке. Но это-то не на память кому-то… Но всё равно, неужели бы не понял отца?       Он долго пересматривал их. Конечно, многие были не просто ценные — бесценные. Он и сам бы не расстался со многими. Той же историей кораблекрушений, или описаниями плаваний, или справочниками об устройстве кораблей… Но эта-то — одни таблицы, цифры… Даже для специалистов она не нужна — давным-давно устарела! Он же не знал тогда, что не этим эти книжки были Журке ценны. А ведь Журка говорил об этом, пытался сказать тогда, да он, ослеплённый обидой, досадой, своей виной не хотел слушать! Он понял их ценность для Журавлика, лишь прочитав письмо тестя. „Эх, Журавлик, что же ты сразу не показал то письмо… Не доверял? Да, нет. Скорее просто боялся, что не поймём тебя“, — с горечью подумал он.       И всё равно он долго сомневался, не мог решиться, осознавал, что поступает подло. Да, подло! Но внутренний голосок, та подлая часть его характера, которая появилась тогда, в детстве, когда он, пытаясь избежать боли и унижения, юлил, выворачивался, лгал… Внутренний голосок подленько нашёптывал: „Да что ты изводишься? Да он и не заметит даже! Это же блажь избалованного ребёнка!“ И он поехал в „Антиквар“. Совесть успокоил тем, что сказал себе: „Через неделю зарплата, выкуплю эту книжку обратно, всё равно деньги бы на грузчиков потратил. Никто её так быстро не купит — она только коллекционерам и нужна. Поставлю на место — Журка и не заметит.       А он заметил… ‚Папа, ты не брал у меня книгу?‘ И тогда можно было бы честно сказать: ‚Брал, сынок. Тут видишь, какая ситуация…‘ А он… А он струсил! ‚Да, струсил! И нечего щадить себя! Струсил, подлец! Побоялся признаться мальчишке!‘ Он ведь и не подумал в тот момент, что предал не только Журавлика, но и его друзей. Понял он это только, когда увидел Горислава, принёсшего книги. ‚Вот, передайте Юрке…‘ И увидел боль и тоску в его глазах. ‚Значит, был разговор… И Горька потерял друга… Из-за него…‘ Конечно, ведь на кого ещё он мог подумать, если не на отца? Конечно на них, на друзей — Иру и Горислава. Другим он сам давал книжки, а им доверял…