Отцовская боль

      В тот день ничто не предвещало беды. Конечно, Журка был расстроен, молчалив, но Александр тогда думал, что всё обойдётся. Он уже придумал, как выйти из положения. Конечно, не очень-то честно и придётся вновь обмануть Журку. Но это будет ложь во спасение — завтра он выкупит книгу и… И сделает вид, что нашёл её где-то в квартире. Ну, может… может за шкаф книга завалиться!       Вечером он пришёл домой и поначалу не придал значения, что дома выключен свет. «Небось носится с Горькой или Ирой», — подумал он, но тут только заметил Юркину куртку. Одежда на месте, значит дома. Александр почувствовал, как противно заныло внутри. Журка никогда не сидит без света — побаивается темноты, несмотря на одиннадцать лет. Значит, что-то случилось… Что могло случиться? Только это — он узнал… И вот тогда и шевельнулась в нём эта подлая черта — выворачиваться, оправдываться даже если действительно виноват, обвинять других, чтобы только доказать, оправдать себя: «Это не я! Это всё они! А не причём! Я белый и пушистый!» И не заметил, как засверкали в душе (ещё пока глубоко и неярко) чёрные блики…       Когда Журка сказал про магазин, он даже и не вздрогнул — ждал, что он это скажет. Ему бы спокойно ответить: «Да, Юра, так получилось. Но я же завтра выкуплю твою книгу обратно. У меня просто не было иного пути, пойми». Журка бы, наверно, понял. Да конечно понял бы! Юрка ведь умный, понимающий мальчишка! Ну, может быть подулся бы пару дней… Но это можно пережить… А он…       Неожиданно закипела в душе обида: «Я ведь всё это для вас, для тебя, для Юли, чтобы ни в чём не нуждались! А вы! А ты!» Какая-то совершенно глупая, детская обида… И вместе с той подленькой чертой… Всё это сложилось, попало в резонанс. Он сам не заметил, как повысил голос, стал кричать на Журку, лишь распаляя себя этим криком. И не замечая, как сверкают чёрные молнии. Всё сильней, сильней…       «Ты — вор!» Это ударило, как обухом… Как будто на него вылился чан ледяной воды. И всё заледенело в нём. Он видел немой крик в глазах сына, отчаянный, пронзительный: «Папа, прости! Я не хотел! Папочка!» Он не смог скрутить в себе чёрные молнии. Они опалили, парализовали волю и разум. Он был как будто сам не свой, как будто кто-то другой действовал его руками. Он даже не ощущал, что говорил, что делал. Он делал то же, что делал его отец… Если бы тогда Журка заплакал, закричал, попытался убежать, наверно, это бы остановило, отрезвило его. Он ведь сначала хотел просто напугать Журку, у него не было мысли по-настоящему выпороть сына. Но Журка не кричал… Он лишь молча стоял… Это лишь потом Александр понял, что Журка был просто парализован страхом, он просто не мог поверить, что всё это происходит на самом деле, с ним… Александр ведь помнил, как испуганно замирал маленький Журка, когда в книжке попадалась сцена порки, как вспыхивал в его глазах не просто страх, а ужас… И тогда он не мог до конца осознать происходящее, не верил. «Как приговорённый не верит в реальность казни до самого последнего мгновения», — повторил про себя Александр прочитанную где-то фразу. Журка молчал, и чёрные молнии окончательно затмили разум Александра. Он не помнил себя. Журка кричал, плакал, но было уже поздно…       Он остановился только ощутив, как безвольно обмякли Журкины руки — он на мгновение лишился чувств. И только тогда Александр понял, что произошло. Ужаснулся этому, увидев исполосованное синяками и ссадинами тело сына. Неужели это он сделал это?! Сделал с собственным сыном?! С Журавликом, которого любил всем сердцем?! Нет!!! Этого не может быть на самом деле!!! Не может!!!       Он бросился в комнату, захлопнув дверь. Не помня себя от этого чувства непоправимой беды, катастрофы, мгновенно разрушившей всё хорошее, что было в их жизни. Он всё ещё сжимал в руках плетёный ремень. На мгновение ему вдруг почудилось, что ремень зашевелился в руке, как ядовитая змея. Он с омерзением швырнул его под стол… «Что швыряешь, это ведь не ремень выдрал Журавлёнка. Это ты! Своими собственными руками!!!» Александр рухнул на диван, обхватив голову руками, ничего не видя и не слыша. «Ну, что, сынок? Ты презирал меня, этакую сволочь, ненавидел! Считал себя лучше, чище меня. А теперь… Ты сам стал такой же мразью! Так что, привет, сынок!» — Александру казалось, что он наяву услышал презрительно-вкрадчивый голос отца. «Да… Я такой же, как он… Я клялся, что никогда не трону Журавлика, помня о своём детстве… И вот… Вот так…» Он представил, как сейчас Журавлик бьётся в слепой ярости от боли, стыда, страха, как когда-то он сам, маленький Сашка, бился в своей комнате. «Пусти! Гад! Пусти! Гад!» — стоял в его ушах Журкин крик… А может, наоборот, тихо плачет в своей комнате, избитый, раздавленный, униженный… «Прости, сынок! Прости меня, Журавлик мой! Я сам не знаю, как это произошло. Я ведь не хотел этого. Не хотел!» « Не хотел… А сделал…»       Александр подошёл к двери, За ней было тихо. Он думал, что услышит плач Юрки. Но там была тишина… «А если… если я… Журку…» — он буквально задохнулся от страшной мысли, вспомнив, как безвольно обмяк Журавлёнок. Александр толкнул дверь и, почувствовав, что она не поддалась, с силой ударил её плечом (даже не задумавшись, почему она не открылась). Раздался треск, на пол упал стул с обломанной ножкой… Он даже не заметил его, потому что первое, что он увидел было окно… Открытое… В комнате было пусто, и сырой, холодный и промозглый ветер шевелил занавески… Александр почувствовал, как подгибаются ноги. Он вспомнил, как сам однажды стоял на краю крыши… Ему тогда не хватило смелости сделать последний шаг. Ему не хватило… А если Журавлику, в его ярости, боли, отчаянии хватило? Хватило силы сделать роковой шаг… Его предал отец, человек, бывший для него последней защитой, которому он доверял, как самому себе! И который предал его… И он не смог больше жить с этой мыслью, с этим стыдом, с этим…       Александр понял, что не может сдвинуться с места, сделать эти несколько шагов к распахнутым створкам… Потому что боится увидеть там, внизу…       «Тогда останется только одно — вниз головой вслед за ним. Без Журавлика мне нет жизни…» Он всё-таки нашёл в себе силы подойти на ватных, негнущихся шагах к окну, посмотреть вниз… Александр почувствовал, как отлегло от сердца. «Значит, он просто убежал… Не в силах перенести унижение и обиду…» Он ведь и сам после наказания сбегал, чтобы остаться наедине с болью и горем… И вновь вспыхнула в сердце щемящая боль. Ведь Журавлёнок там один среди ночи, дождя! Совсем один…       Александр выбежал на улицу. Где искать Юрку? Конечно, наверняка он у кого-то из друзей, Горьки или Иры. Но… Он же даже не знает их адресов! Закрутившись в делах с переездом, новой работой, он даже и не интересовался делами сына. Даже не знает, где живут его друзья! А может он сейчас бродит где-то по улицам, потерянный, одинокий ребёнок… Он долго искал его, метался по улицам, а в голове возникали картины, одна страшнее другой: Юрка, сбитый машиной на перекрёстке, лежит в луже крови и его глаза, уже неживые, смотрят в тёмное беспросветное небо… А может его избили хулиганы и он, в отчаянии, в последний миг звал его… Или вдруг… Нет, про такое здесь никогда не слышали! «Какие дурацкие мысли лезут в голову! — обругал он себя. — Конечно, он у друзей! Отойдёт, успокоится и придёт!»       Александр вернулся домой… Домой… Всё стало вдруг чужим, холодным, ненужным… Потому что не было Юрки, его Журавлика… Он увидел под столом плетёный ремень, взял в руку… и вдруг с размаху хлестнул себя! Руку пронзила резкая жгучая боль. «Как же он вытерпел такое! Юрка, Журавлёнок мой!» Он с яростью швырнул ремень в мусорное ведро. И сел за стол, молча сжав голову. Свет так и не зажёг… И даже не сразу услышал звонок в дверь.       За дверью стоял молодой угрюмый на вид мужчина. Александру он показался знакомым.       — Александр Журавин?       Александр кивнул в ответ. Мужчина представился. «Конечно, Лидия Сергеевна, учительница Юрки. Вот куда она уехала…»       — Юра, ваш сын…       Александр почувствовал, как земля уходит из-под ног, потому что ожидал услышать сейчас…       — …он у нас. Если хотите, я приведу его, только он убежал в одной форме… Или может быть он останется у нас до утра…       В первую минуту он хотел немедленно бежать за Юркой, но… Но понял — сейчас Юрка не примет его… Он помнил, как сам ненавидел своего отца в такие минуты… Самое главное, что с Журавликом всё в порядке, он жив и здоров. Это самое главное… Конечно, ему надо успокоиться, прийти в себя. А потом он поймёт. Поймёт и может быть простит…       «А ты бы простил?» И он почувствовал, как захолодело где-то внутри, потому что знал ответ… Он молча собрал учебники Юрки, снял с вешалки пальто и шапку. Всё делал молча. Почему? Потому что мужчины не плачут…       Валерий назвал адрес и, попрощавшись, ушёл… А Александр вновь остался один на один со своей бедой. Сил держаться уже не осталось…       Ночью ему снились кошмары. То он оказывался на борту парусника, кругом бушевал жестокий шторм и чёрные волны смывают Журку за борт. Он пытается спасти сына, но воротник рубашки, за которую он схватил Юрку, остаётся у него в руки, а Журавлик исчезает в волнах… То какие-то молчаливые люди в чёрных, монашеских одеяниях уносят Юрку. Он рвётся, кричит: «Папа! Папа, я не хочу! Спаси меня!», но он не может сдвинуться с места…       Утром Александр по привычке зашёл к сыну в комнату, чтобы разбудить Журку в школу. Но увидев неразобранную постель Юрки, вновь ощутил захлестнувшую его волну чёрной непроглядной тоски. «Как ты там, Журавлик мой? Простишь ли когда-нибудь меня?» Как теперь быть? От Юли всё равно ничего не скрыть… Что делать?       «Юрка давно мечтает о велосипеде…»       «Хочешь купить его любовь после всего? Не получиться!»       «Книгу я всё равно выкуплю и пусть Юрка думает обо мне всё, что хочет!»       Днём, когда Александр был на обеде, пришли Юркины друзья — Горька и Ира.       — Александр Евгеньевич, а Юра… — осторожно спросила его Ира.       «Боится выдать, думает, вдруг просто прогулял…»       — Он у Лидии Сергеевны, его бывшей учительницы, — Александр назвал адрес и, отвечая на немой вопрос девочки, добавил: — Мы вчера крепко поссорились…       Ира вздохнула и ушла, а Горька немножко задержался и оглянулся на него.       — Дядя Саш, вы его…       Он кивнул: «Да, было дело…»       — Он простит, дядя Саш… Журка, он ведь добрый…       — Помирились? — тихо спросил он Горьку.       — Да мы и не ссорились… — пожал плечами мальчишка и пошёл вслед за Ирой.       Вечером он сразу же зашёл в «Антиквар».       — Я сдал у вас книгу несколько дней назад. Я хотел бы её выкупить.       — Поздно хватились, мужчина. Книгу уже купили. Ещё вчера.       «Вот и всё», — устало подумал он.       Через три дня Юля выписывалась из больницы, и он отправился за Журкой. Конечно, навряд ли удастся скрыть всё, что произошло. Но хотя бы поменьше волновать Юлю…       Александр стоял у двери и ждал… Как Юрка встретит его? Он всё же надеялся на примирение. И когда увидел, как радостно осветились Юркины глаза, и он качнулся навстречу отцу… Но это длилось лишь мгновение. Юрка замер в дверях, а в глазах засветился ледяной холод. «Я сам приду». Он отдал сыну его ключ. Но не ушёл, решил всё-таки подождать его у крыльца. Ведь надежда умирает последней…       Но надежды не оправдались, Юрка был чужим. Александр чувствовал, как непроницаемая ледяная стена отделила его от сына. «Неужели Горька ошибся в тебе? И ты настолько жесток, Журавлик?» Досада, обида вновь наполнили его душу, вновь засияли в ней чёрные блики.       «А ты думал, что он прыгнет тебе на шею с радостными воплями? После того, что ты с ним сделал? После того, как смял, раздавил, сломал его, как ничтожную букашку? Предал его, хотя клялся, помнишь?»       «Я был не в себе…»       «А разве ему, Юрке, от этого легче?»       Дома он попросил Юрку не говорить ничего матери. Догадается сама — ладно… Но лучше не расстраивать. И тогда он увидел глаза сына. В них был лёд. Обжигающий лёд и презрение. И больше ничего… «Я не скажу. Только я всё равно тебя ненавижу!»       Эти слова Юрки ударили его наотмашь, окатили ледяной волной, как и в тот чёрный вечер. И вновь вспыхнули чёрные молнии, ослепили, закрутили… Он не помнил, что сказал сыну в горячке боли, обиды, досады. Но всё-таки сумел в последней момент скрутить в себе вспыхнувшую черноту. Сжать, смять… «Ты думаешь, я буду тебя любить? Я тебя ненавижу!»       Он вышел из комнаты сына, подошёл к окну, молча упёрся лбом в холодное стекло… «Вот и всё… Нет у тебя больше твоего Журавлика. Нет…» Да, он понимал, что теперь всё рухнуло окончательно. Всё то хорошее, что было у них исчезло, рассыпалось чёрным прахом. Никогда уже больше не услышит он вечером: «Папа, посиди со мной…», никогда больше Журавлик не попросится в кабину, никогда больше не запрыгнет на спину: «Покатай, папа!» Никогда… Он будет рядом, Журавлик, но он будет уже чужим…       «Я тебя ненавижу! Ненавижу… ненавижу… — отдавалось в нём глухими ударами. — Ненавижу… ненавижу…»       А ведь он по-прежнему любил его, своего Журавлика. Любил всем сердцем.       «Ненавижу… Ненавижу…»       От Юли скрыть ничего не удалось. И, хотя она поняла всю ситуацию, Александр всё равно ощущал её молчаливое осуждение. Но главное — Юрка. Юрка был чужим. Их разделила стена, незримая и непреодолимая. Поначалу Юрка совершенно игнорировал его, все его попытки пойти на контакт. Потом, вроде бы немного приблизился, отвечал, разговаривал вежливо, вечером желал «спокойной ночи»… Но в глазах сын Александр видел всё тот же обжигающий лёд… «Неужели, ты настолько жесток, Журавлик?»       Как он жил эти несколько месяцев. Это был кошмар… Особенно страшными были ночи, когда приходили жуткие сны, в которых он вновь терял Юрку, своего Журавлика. Но ещё страшней было, когда снилось что-то из прежней жизни, когда во сне Журавлик вновь был прежним, ласкался к нему… А проснувшись, он с горечью понимал — это был лишь сон. И это понимание было самым страшным кошмаром. Иногда он подходил к спящему сыну и осторожно, чтобы не разбудить, как прежде поправлял одеяло, гладил Журавлика по растрёпанным волосам…       Сколько раз он хотел подойти к сыну, чтобы сказать: «Прости меня, Журавлик. Я сам не знаю, как это произошло. Прости, сынок». Знал бы он тогда, что именно этих слов и ждал от него все эти дни Юрка. Он хотел их сказать, но в последний момент так и не мог решиться. Почему? Потому что боялся вновь увидеть в глазах сына обжигающий лёд и услышать: «Я тебя ненавижу!»       Всё это копилось в душе: обида, досада, злость на себя, на судьбу… Копилось чёрным осадком, и однажды Александр не выдержал. Швырнув отвёртку, вежливо (издевательски вежливо, как показалось тогда ему, ослеплённому горем и обидой) протянутую сыном и кинулся к окну. Да, к окну! Потому что была только одна мысль: вниз и всё к чёрту! Закончить всё одним мигом! Все муки! Но в последний момент остановился… Потому что почувствовал, что предаст Журавлёнка во второй раз. И если сейчас есть, хоть и призрачная, но всё же надежда всё исправить, это уже будет навсегда… Навечно… Он остановился… И может тогда-то и наступил момент, чтобы сказать Юрке всё, что он ждал от него. Но обида, злость ослепили его. Обида может и была справедливой (и сам Юрка потом, уже после примирения, просил отца простить его за ту ответную жестокость), но вспышка злости… К счастью, он сумел тогда вновь погасить чёрные молнии. Тогда Юля и рассказала ему про письмо тестя.       «Эх, Журка, если бы ты показал его тогда… Многого бы удалось избежать, многого. Но ты почему-то не доверял нам. Боялся, что не поймём?» Тогда-то он понял, почему те книги были для Юрки бесценными… И тогда он, наконец, сумел погасить чёрные молнии, погасить навсегда…