Отцовская боль

      В командировке он смог немного подзабыть горечь, надеясь, что и Журавлик успокоится за это время, и они, наконец, смогут объясниться. Да, Журавлик действительно немного оттаял, как показалось ему поначалу. Уже не прятал взгляда, весело и с интересом отозвался на его предложение о покупке цветного телевизора. Но позже он понял, стена между ними была по-прежнему. Да, в глазах Журки уже не было льда, но не было в них и тепла… Да и весёлость Журавлика казалась какой-то ненатуральной, напускной. И его ласк он по-прежнему не принимал…       Но однажды ночью не спалось, и Александр вновь подошёл к кровати спящего Юрки и осторожно, стараясь не разбудить поправил одеяло, погладил его по голове. «Эх, Журавлик, Журавлик, неужели мы так и останемся с тобой врагами?» — печально подумал он, а Журавлик вдруг снова доверчиво прижался щекой к его ладони, и губы спящего мальчишки едва слышно прошептали: «Папа…» Он не смог сдержаться…       Весь этот кошмар закончился в один день. Понадобилась новая беда, чтобы их отношения вернулись к прежнему. Он вспомнил, как Юрка вбежал на кухню. «Что-то случилось!» — тревожно кольнуло Александра.       — Папа! Папочка! — в голосе Юрке прозвучало столько горя… И столько надежды… — Папа! Иринка уехала!       Юрка всю свою надежду вложил в эти слова. Надежду, что отец поможет, спасёт от чёрной молнии, так подло ударившей в него. Ведь если не он, то кто ещё сможет помочь Журкиному горю…       Он вспомнил, как неожиданно перехватило горло, и он сумел тогда только хрипло произнести: «Едем!» Александр не колебался ни минуты — ведь для Юрки он действительно был последней надеждой. И если бы отказал, то это было бы гораздо более страшным предательством, чем то, что случилось осенью…       Они бы успели… Александр прекрасно знал дороги и выбрал самый оптимальный маршрут, если бы не случайность… Если бы не очередная подлая чёрная молния…       Он успел услышать лишь услышать хрусткий удар и короткий, тотчас оборвавшийся детский вскрик. А потом лицо будто окатили кипятком, кипящей кислотой! Всё поглотила боль, заплясали перед глазами красные круги. Он сразу понял, что случилось. По своему опыту шофёра он знал, как это опасно, когда в стекло на полной скорости влетает щебень! И короткий вскрик Юрки звенел в ушах, заглушая всё. За секунды перед глазами возникла страшная картина: Юрка с окровавленной головой медленно заваливается на сиденье, а в его глазах застыла смесь испуга и удивления… Навсегда застыла… Навечно… Потому что взгляд Юрки уже стеклянный, неживой…       — Папа!!!       Отчаянный Юркин крик привёл его в себя: «Ты живой, малыш!!! Живой!!!» И сразу багровым туманом навалилась жгучая боль в лице.       — Ничего, Юрка. Глаза целы… — он из последних сил повернул руль, выводя машину к обочине…       — Папа, я сейчас! Я сейчас перевяжу! — в звенящем голосе Юрки смешалась боль, горе, жалость, испуг…       Уже после, когда Юрка доверчиво прижался к его локтю, он наконец сумел, произнести те слова, которых так ждал от него Журавлик:       — Сынок, ты прости меня…       И почувствовал, как рухнула непреодолимая прозрачная стена, столько месяцев разделявшая их.       В их с Журкой отношениях ещё оставалась некоторая неловкость, но и она постепенно таяла. А однажды вечером Александр привычно подошёл к улёгшемуся Журке, пожелал спокойной ночи, поправил одеяло и услышал, то, что уже не надеялся услышать: «Папа, посиди со мной…» И последние остатки той ледяной стены испарились, исчезли навеки…       А сегодня с утра у него были дурные предчувствия. Нечёткие, смутные, но тревожившие, заставлявшие беспокоится. Что могло случится? Журка в школе, у них сегодня не просто спектакль, а телевизионная съёмка. Юля на работе. А его попросили перегнать из пригородного посёлка старый автофургон.       Всё было ничего, но уже на въезде в город заклубилась лиловая туча, заворчало. Поначалу глухо, неохотно, и Александр думал, что гроза пройдёт стороной. Но уже недалеко от дома (Александр решил заехать домой пообедать) ливануло так, что ой-ёй-ёй… И гроза, похоже, оказалась как раз над городом. И Александр решил свернуть на короткую дорогу — в Крутой переулок. Тогда и мелькнула впереди, за сплошной стеной дождя маленькая фигурка.       «Пацан какой-то, что ли? И охота под дождём мокнуть?»       И тут вновь шевельнулась в нём тревога. Только теперь уже не смутная, а ясная чёткая — там опасность! И мелькнувший впереди мальчишка в опасности! И будто в подтверждение его опасений блеснул в струях дождя алый огонёк. Не огонёк! Алый флажок или тряпица виднелась над головой мальчишки!       «Он же сигналит!»       Александр сразу же ударил по тормозам, и в этот момент фары высветили мальчика, держащего высоко в руке шпагу, на которой была привязана красная тряпица.       — Юрка!!! Ты с ума сошёл!!! Молния ударит!!!       — Папа! Сюда нельзя — здесь провал!!!       И в этот момент небо будто раскололось. Сверкнуло так, что заболели глаза, и тут же страшный треск и грохот забили уши, пригвоздили к месту… С нарастающим ужасом, как будто в замедленных кадрах, Александр видел, как молния ударила в клинок, а Юрка, болезненно сжавшись, как подкошенный рухнул на залитый водой асфальт…       — Юрка, сынок!!!       Александр бросился к Журке. И тут же облегчённо вздохнул: не в Журку! Молния ударила в стоявшее сзади него дерево, расколов надвое ствол, загоревшийся и тут же погасший под потоками дождя. А Журка лежал, испуганно сжавшись.       — Папа… В меня… молния… ударила… — прошептал он, глядя на отца. Он так и не выпустил из рук шпагу…       — Да не в тебя, малыш. В дерево рядом. Испугался? Оглушило?       Он подхватил перепуганного мальчишку на руки, буквально закинул в кабину. Стащил с него мокрые трусы, отжал. Вытащил из сумки старое полотенце, как следует растёр Журавлика.       — Одевайся, накинь куртку. Там в термосе чай.       — Пап, там…       — Вижу… Машин в переулке не было. Сейчас включу «аварийку». И что-нибудь придумаем…       Сзади раздался топот множества ног.       — Дядя Саш, а где Журка? — окликнул его знакомый звонкий голос.       — Горька? И ты тут?! Быстро в кабину. Отожмись и грейтесь с Юркой. А вы, ребята…       — Там какие-то ящики есть… — сказал один из подбежавших ребят, указав на темневший за стеной дождя магазин. — Можно вроде заграждения…       — Уже не надо, — Александр кивнул на замелькавшие вдали голубые и оранжевые маяки ГАИ и «дорожников»…

***

      Александр, наконец, отошёл от окна. Из ванной послышался смех мальчишек.       — Ладно, герои, мойтесь. А я побежал. Надо этот рыдван в автоколонну доставить.       Вечером, когда Александр вернулся, Юрка стоял у окна, глядя на пасмурную улицу. Света в квартире не было. Услышав шаги отца, Юрка обернулся.       — Пап… Мне надо сказать тебе… — запинаясь, тихо проговорил Журавлик.       — Иди сюда, — Александр сел на тахту и подозвал сына, — сидя разговаривать удобнее.       — Пап…       И Александр сделал, наконец, то, что давно уже хотел. Он взял Юрку за локти и посадил к себе на колени. Он боялся, что Журавлик воспротивится такой неожиданной ласке: «Я же уже большой! Мне почти двенадцать!» Но Юрка сел и доверчиво прижался к нему, счастливо засопев.       — Папа…       — Что, сынок?       — Пап, прости меня, пожалуйста…       Юрка вскинул на него глаза, и Александр увидел в них боль, горе, страх… и надежду.       — За что, малыш? — Александр сам удивился, с какой нежностью он произнёс это: «малыш». И боль, страх в глазах сына растворились, уступив место теплу и благодарности.       — За то… За то, что я был таким гадом… Я только о своей обиде думал, а не видел, как ты мучаешься! Не хотел видеть… Только о себе думал…       — Я тебя уже давно простил, Журавлик…       Юрка вновь взглянул на него и теперь в его глазах было удивление.       — Пап, а почему ты раньше никогда не говорил мне так: малыш, Журавлик?       — Говорил, только боялся произнести вслух…       — Почему? — в голосе Юрки неожиданно прозвучала обида.       — Думал, что ты не поймёшь… Ведь отец должен быть суровым, строгим.       — Я не хочу, чтобы ты был суровым и строгим. Я хочу, чтобы ты был просто папой… — Юрка крепко обнял его, ещё сильнее прижавшись к груди отца.       — Только не надо об меня сопли вытирать, — добродушно пошутил Александр и вдруг испугался — ему показалось, что шутка опять получилась какой-то кривой и неуклюжей.       Но Юрка не обиделся, искоса взглянув на отца, он робко улыбнулся, приняв шутку.       — Пап, ты правда, прощаешь меня?       — Журавлик, я тебя уже давно простил. Я ведь тоже очень виноват перед тобой. И не думаю, что мне было больнее, чем тебе. Я не знал тогда, насколько для тебя дороги эти книги. Думал — так, детская блажь. Пока не прочитал письмо твоего дедушки… Не сердись, Журавлик, мне его показала мама…       — Я не сержусь. Мне самому его надо было вам показать…       — Ты думал, что мы тебя не поймём?       Юра, вздохнув, быстро кивнул. Александр погладил сына по голове.       — Видишь, как глупо получилось… Понадобилась беда, чтобы мы смогли понять друг друга. Но зато ты научился очень важному для любого человека. Ты научился чувствовать чужую боль, сынок. А это очень важно. Да и я тоже…       — А разве ты не умел её чувствовать? — недоуменно посмотрел на отца Юрка.       — Выходит, что не умел… Раз случилось такое…       — Пап, я тогда думал… Я хотел… Я думал, что все книжки бы отдал, чтобы мы опять, как раньше… Как сейчас… — и Журавлик вновь доверчиво прижался к отцу.       — Ну, видишь, ничего не надо отдавать… Ты тоже прости меня, сынок.       — Я тебя ещё тогда простил! В кабине… Когда увидел, как ты… в крови… Я думал, что… Что всё! Как я без тебя? Я не могу, как и без мамы…— и столько горя послышалось в голосе Журавлика, что Александр почувствовал, как защипало в горле.       — Юрка, только не реви! Я тебя прошу!       Юра поднял на него мокрые глаза.       — Тебе стыдно, что у тебя такой сын, да? Как девочка… Мужчины ведь не плачут.       — Нет, Юра, — Александр обнял Журку, поцеловал его взлохмаченные волосы. — Ты у меня хороший сын, которым я могу гордится. Мужчины не плачут. Но ты ведь ещё не мужчина, а всего лишь мальчишка. Да и слёзы, они ведь не спрашивают. Просто мне больно, когда я вижу твои слёзы. Это значит, что я не смог защитить тебя. Не уберёг от чёрной молнии…       — Ты тоже знаешь про чёрные молнии? — удивился Юрка.       — Знаю, Журавлик. И знаю, как больно они обжигают. Однажды ты вырастешь и сам станешь отцом. И тогда ты поймёшь, что такое отцовская любовь и отцовская боль…

***

      А через две недели в комнату Журки влетел радостный Горька.       — Журка!       — Что-то вы, Горислав Геннадьевич, сияете, как новогодняя ёлка. Вроде рано ещё, — с иронией спросил его Александр.       — Ой… Дядь Саш, тётя Юль, здрасте! Жур, к нам отец вернулся, — Горька взглянул на Журку.       — Давно? — спросил Александр.       — Три дня назад. Я не говорил, хотел посмотреть, как дальше будет…       Журка удивлённо и тревожно взглянул на друга.       Горька, уловив этот взгляд, быстро ответил:       — Он только какой-то другой стал. Он тогда ещё… Ну, когда я ему сказал, что он ко мне, как к тем, на улице, относится… Тогда ещё стал задумчивый какой-то. А вчера, помнишь, я стекло разбил?       Журка кивнул — вчера ребята играли в футбол, и Горька засадил мячом в стекло дворницкой.       — Ну, вот… А он пришёл вечером: «Эй, футболист, иди-ка сюда!» Ну, я захожу, смотрю — он ремень снимает… Александр быстро взглянул на Юрку и увидел, как тот невольно сжался.       — …ремень снимает. А потом на меня оглянулся, взял меня за плечо и говорит: «Я ведь, сынок, за это время многое обдумал… И думаю, что без этого можно обойтись…», кивнул на ремень и кинул его на диван. А мне говорит: «Но ответственность за поступки это не отменяет. До завтра будешь за стекло сидеть под домашним арестом! А теперь отбывать, марш!» Да я… Да я и неделю бы просидел!       «Да, ведь всё-таки отец…» — улыбнулся про себя Александр глядя на мальчишку. Но Горька думал о чём-то ещё, искоса поглядывая на Журку.       — А ещё что? Ты, Слава, будто кило конфет съел, — усмехнулся Александр.       — А Журка знает! — Горька вынул из-за пазухи конверт. — Она и мне написала, представляешь! Говорит, что скучает без нас! Без НАС! А не только без тебя!       — Ой, а я письмо из ящика вынул, а ещё открыть не успел, — спохватился Журка.       — Эх ты! Ему лучший друг пишет, а он… Ирка через месяц возвращается!!!       — Как… — растерялся Журка.       — Поездом, наверно… Ну, я не знаю, она, наверно, со слов Игоря Дмитрича пишет, — Горька развернул письмо. — Ну, в общем… Кто-то из руководства нашего Союза художников попался, то ли на взятке, то ли на этом… как его… ну, когда у других списывают…       — Плагиате, — подсказала Юлия.       — Ну, вот… Там кого-то сняли, кого-то поставили, кого-то переставили, — Горька покрутил перед собой руками. — И Иркиного отца обратно зовут. Ну там, мол, извиняются за недопонимание его творчества, принимают его в Союз, дают мастерскую, обещают, если согласится в августе персональную выставку (говорят, уже решение приняли). Ну, в общем так… И говорят, просят на областную выставку «Летний день» и «Золушку…»       — Ну уж фиг им, а не «Летний день»! — весело крикнул Журка, прочитав письмо.       — Ага! И фиг им, а не «Золушку»! — озорно подхватил Горька.       А Александр смотрел на веселящихся мальчишек и думал: «Таким друзьям не страшны чёрные молнии». Душевная боль, мучившая его несколько месяцев, наконец отступила, исчезла, растворилась в этой детской радости…       Потому что и после чёрных радуг беды может засиять радуга. Если в эту радугу верить…

Конец