Время

      Ему снилось море.       Чёрная, безбрежная гладь, нарушаемая редкими рябями, словно чья-то рука проводила по поверхности, лаская её. Луна отражалась в воде мутным светом, как застывший глаз умирающего.       Он знал это море.       Оно звало его.       — Август…       Шёпот вспарывал ночную тишину, разрывал реальность, протягивал к нему костлявые пальцы, холодные, как смерть.       — Иди ко мне…       Август попытался закричать, но его губы не слушались. Он чувствовал, как что-то тянет его вниз, в тёмную бездну, где не было ни дна, ни верха, только бесконечная глубина, полная забытых голосов.       И тогда он увидел её.       Она стояла на берегу, босая, с длинными мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Глаза – две чёрные бездны, в которых таился страх.       — Ты забыл меня, брат…       Его сердце замерло.

Агрианома.

      — Я…       Но слова застряли в горле. Воды вокруг неё шевелились, завиваясь в спирали, как будто что-то ползло в глубине, не спеша, выжидая. Рыжие волосы, мокрыми печатями свисали с ее.       Губы девочки дрогнули, и изо рта хлынула вода. Солёная, густая, как масло, она текла по её подбородку, стекая на грудь, пропитывая ткань платья. На её коже — трещины, чёрные прожилки, расползающиеся по бледному телу, как гниль.       — Они идут…       Август сдавленно вздохнул.       Вода бурлила. Пена клубком завихрилилась вокруг ее ног, заставляя подгибаться, тонкие лодыжки.       Чёрные руки вздымались из глубины, вытягиваясь к сестре, как уродливые корни. Они обвилисьвокруг её лодыжек, тянут её вниз.

      Агрианома не закричала.

      Она лишь смотрела на него — молча, с мольбой в глазах.       — Нет!       Он рванулся вперёд, но его ноги не слушались. Он тянулся к ней, но между ними росло расстояние. Все дальше и дальше, она уходила, не давая даже самыми кончиками пальцев коснутся ее очертаний.

            Она исчезала.

      Вода поглотила её, не оставив даже пузыря.       И только её голос, еле слышный, растворялся в ночи:       — Найди меня… прежде чем найдут они…       Кошмар оборвался, оставляя после себя ледяной холод и запах вязкой тины. Он проснулся с криком.       Сердце бешено колотилось в груди. В голове гремел её голос, тонкий, мёртвый, как шелест сухих листьев.       Август резко сел на кровати, тяжело дыша.       Ему нужно было время, чтобы понять — это был сон. Всего лишь сон.       Но… был ли?       Горло пересохло. Он сглотнул, оглядывая комнату. Рядом мирно спала Вернанди, трогательно сложив руки на небольшом животе. Полутень ложилась на стены причудливыми узорами, но что-то было не так.       Занавески шевелились, хотя в комнате не было ветра.       Лунный свет падал на пол, делая его бледным, как кость.       А у двери…       Мокрые следы.       Август застыл.

      Она была здесь.

      Где-то в глубине души он чувствовал — это не игра разума. Что-то пробралось в его сон. Что-то вышло наружу.       Что-то зовёт его в тёмные воды.

***

      Дворец был тих.       Тишина здесь всегда была иной — не той, что бывает в смертном мире, наполненной далёкими звуками жизни. Это была тишина мёртвых. Тишина, от которой стынет кровь, тишина, пронзающая стены и души, заполняющая пустоту.       Персефона шла по длинному коридору, ощущая, как холод скользит по её коже, проникая под ткань платья.       Но это был не просто холод.       Это было присутствие.       Она чувствовала, как за ней смотрят.       Остановившись, она медленно обернулась.       Пустота.       И всё же…       Тени за колоннами дрогнули.       Шорох.       Словно кто-то двигался по мраморному полу босыми ногами.       И тогда раздался голос.       — Мать…       Персефона замерла.       Она знала этот голос.       Слишком хорошо.       Дыхание перехватило, когда перед ней появилась фигура.

      Макария.

      Её дочь стояла в дальнем конце коридора. Босая, с запутанными волосами, бледная, словно тень. Одежда промокла насквозь, по коже стекали капли, но она не дрожала.       Персефона открыла рот, но Макария заговорила первой. — Они идут…       Её губы побелели, а затем начали кровоточить.       Красные капли падали на белый мрамор, растекаясь, как ядовитые цветы.       Персефона шагнула вперёд.

Макария исчезла.

      Только кровь осталась на полу.       Персефона едва ли сдержала крик ужаса, когда её взгляд упал на тёмные пятна, растекающиеся по каменному полу. Она сделала шаг вперёд, а затем ещё один, словно зачарованная, и рухнула на колени перед тёмной лужей.

Кровь.

      Она всё ещё была тёплой, алой, будто только что вырвалась из тела, только что покинула вены того, кто когда-то дышал, двигался, жил. Запах медленно поднимался вверх, тяжёлый, металлический, пронзающий, как раскалённое железо, и в нём таилось что-то ещё что-то древнее, сырое, не принадлежащее живому миру.       Персефона судорожно втянула воздух, пытаясь не задохнуться под тяжестью осознания. Это не могло быть правдой. Это не могло происходить. Но кровь была здесь. Её тепло проникало в кожу, медленно, неумолимо, как сама смерть.       Её пальцы дрожали, когда она протянула руку и коснулась багряной влаги. Тёплая. Живая. Казалось, ещё немного и она услышит, как бьётся сердце того, кому она принадлежала.       Тьма давила на плечи, разливалась вокруг, словно она стояла не в зале дворца, а посреди огромной бездонной бездны. Она чувствовала, как воздух густеет, как что-то в глубине её существа понимает: что-то ушло, что-то было отнято.       Персефона знала этот запах, этот цвет, это чувство.

Смерть.

      Голос Аида звучал жутко. Мурашки, которые толпой бежали на ее спине замерли и вновь пустились в свой бег.       — Они предупреждают нас.       Персефона медленно обернулась.       — Кто?       Аид смотрел в пустоту. Его отсутствующий в никуда темный взгляд тревожил ее, так же как и следы крови на руках. Сердце колотилось, застревая в ее гортани.       — Мёртвые.

***

      Он нашёл кольцо среди пепла.       Тонкое, серебряное, с выгравированными символами, которые казались знакомыми, но ускользали от памяти.       Креон сжал его в пальцах, глядя на руины, где когда-то стоял храм.       Здесь погибла Агрианома.       Или… её убили.       Он медленно вдохнул.

Совет Тьмы.

      Это имя звучало в головах богов, как шёпот проклятых. Они существовали ещё до Олимпа, они не подчинялись ни людям, ни богам, их власть исходила из тени, из древних вод, из забытых мест.       Нимфы Эреба были древними существами, и их союз с тенями был крепче клятв богов.       Они рождались в глубинах, где свет не касался воды, где дыхание мира было чуждо живому. Их глаза мерцали, как звёзды, утонувшие в бездне, а голоса звучали, словно отголоски забытых пророчеств.       Они не поклонялись богам. Они не боялись смерти. Они были рождены из тьмы и жили в ней, как рыбы в воде.       Они помнили времена, когда мир только начинал дышать, когда небо ещё не знало солнца, а реки текли вспять. Они помнили первый шёпот хаоса, разносившийся над бездной, помнили имена, которые нельзя произносить, помнили тех, кто жил до богов.       И потому, когда Тьма звала, они слышали.       Когда Тьма приказывала, они подчинялись.       Их клятвы были вырезаны не на камне, не на металле, а в самой ткани ночи.       Они не могли предать Тьму.Так же, как звёзды не могут предать небо.       Если они как-то связаны со смертью его сестры, он должен узнать всё.       Креон знал, куда идти.       И он знал, что назад пути нет.

Тёмные воды ждут.

А те, кто покоится в них, начинают шевелиться.