Сказания Лунного юэбина

      Главная площадь столицы Цюйфу утопала в ароматах сдобы и специй, что создавали праздничное настроение. Приготовления шли полным ходом: в Западный Мин каждый день приезжали сластники из других царств, чтобы поучаствовать в конкурсе юэбинов. Мастера устраивали около торговых лавок настоящие представления, виртуозно раскатывая тесто, смешивая начинки и выпекая золотистые пряники. Любой желающий мог за небольшую плату попробовать понравившийся шедевр, попытаться выведать секретный рецепт или же просто понаблюдать за царившим на площади великолепием.       Как и было обещано, за проведение праздника отвечали Кёнсу и Бэкхён, ограждая императора от излишних вопросов. Днём омеги руководили слугами и встречали гостей, провожая их в северную часть дворца для размещения. Бэкхён держался в тени, следуя положению, однако в случаях непредвиденных ситуаций блистал умом, мгновенно решая проблему. Вечером, когда площадь и дворец погружались в тишину, они пили чай в покоях принца, после чего шли на императорскую кухню, где проводили по нескольку часов, пытаясь приготовить оригинальные юэбины, в один из которых позже запечатают послание.       — Принц Кёнсу, мне, право, неловко, что вы занимаетесь работой слуг.       — Бэкхён, не перечьте. Сколько орехов потребуется для начинки?       — Три неполных чаши.       — Будьте добры отмерить.       Безропотно повинуясь, Бэкхён нашёл среди многочисленных мешков один, наполненный свежесобранным фундуком, и отсыпал положенное количество. Кухонные слуги, занятые натиранием серебряных блюд, незаметно покосились на них, наблюдая, как омеги пытаются приготовить сладость, однако никак не могут прийти к одному мнению.       — Мы переборщили с мукой. Тесто ужасно сухое.       — Попробуйте добавить немного воды и дополнительно посолить.       Проблема заключалась в том, что придворный знал множество рецептов, но ни разу не использовал на практике. Принц же, наоборот, имел представление о процессе готовки, однако не обладал широкими познаниями придворного. Из-за этого юэбины выходили совсем не такими, какими привык видеть Бэкхён в лавке отца.       — Теперь оно кажется слишком жидким.       — Верно.       — Неужели придётся переделывать?       — Великий хуан-ди идёт! Склоните головы перед Великим хуан-ди!       Услышав предупреждающий крик глашатая, напуганные слуги упали на колени. Неожиданное появление Чанёля застало врасплох и омег, что совсем не готовы были предстать перед альфой в неподобающем виде. Пододвинув к принцу пиалу с водой, чтобы он мог смыть муку с рук, Бэкхён вторил слугам, ощущая, как запах лотоса становится всё сильнее по мере приближения истинного к кухне.       В поле зрения омеги попадали лишь туфли императора, что остановился рядом со столом, на котором они готовили. В следующее мгновение Бэкхён услышал торопливые шаги слуг, видимо, отосланных Чанёлем. Кёнсу, не успевший отмыться, завёл руки за спину, запоздало понимая, что его раскрыли.       — Принц Кёнсу, покажите ваши руки.       Бэкхёну стало не по себе от грозного голоса альфы. Отважившись на стремительный взгляд, он успел заметить, что кончики пальцев Кёнсу дрожали, когда он исполнил просьбу. Этикет запрещал особам императорских кровей заниматься простой работой, делая особый акцент на супруге императора, которому позволялось немногое. Принц, хоть ещё и не получил этот статус, скомпрометировал себя нахождением на кухне.       — Мне донесли, что будущий супруг занят непозволительными вещами. Как вижу, глаза меня не обманывают. Вы набросили тень не только на свою репутацию, но и на всю императорскую семью, принц Кёнсу. Извольте объясниться.       Омега не был робким, но перед лицом самого императора, выглядевшего необычайно серьёзным, растерял запас смелости, не зная, что сказать. Ведь не объявит же он, что влюблённое сердце требует приготовить юэбин лично, для того, с кем надеется встретиться в недалёком будущем. Растерянный взгляд скользнул на придворного, который натолкнул на спасительные мысли, способные уладить ситуацию.       — Мы готовим особые юэбины, что будут достойны стоять на вашем столе в день праздника. Если Великий хуан-ди желает наказать меня, пусть так и будет. Скажу лишь, что в подарках, изготовленных своими руками, присутствует особое очарование, а в поступке, совершённом мной из самых лучших побуждений, нет места плохому намерению.       У Бэкхёна перехватило дыхание на словах принца о самодельных подарках. Кёнсу избрал хитрую тактику, напомнив Чанёлю о рисунке дракона и феникса, наверняка сбив с толку. Он почти улыбнулся, чувствуя смятение любимого, однако следующая фраза заставила сердце взволнованно забиться.       — Семья императора — пример стране. Надеюсь, впредь вы не забудете об этом.       — Милостиво благодарю о снисхождении, Великий хуан-ди.       — После праздника вас больше не должны видеть здесь.       — Как вам будет угодно.       Поклонившись Чанёлю, Кёнсу облегчённо выдохнул, благодаря Небеса о помощи. Его вполне могли наказать, заперев в покоях до самого дня свадьбы, и тогда он вряд ли смог бы сбежать. Хорошо, что в опасный момент рядом оказался Бэкхён, имеющий власть над разумом императора.       — Дела с приёмом гостей идут хорошо?       — Вполне ожидаемо.       — Моего вмешательства точно не требуется?       — Мы не смеем просить Великого хуан-ди о чём-то большем.       — Ваш придворный справляется со всеми обязанностями, принц Кёнсу? У него тоже нет никаких вопросов?       Сообразив, что император, хоть и не напрямую, обращается к нему, Бэкхён встал и, не поднимая головы, озвучил проблему, о которой они с принцем ещё не успели поговорить. Кёнсу не скрыл лёгкой улыбки, заметив, как смягчилось лицо Чанёля, что получил возможность беспрепятственно посмотреть на любимого.       — Завтра днём прибывают послы из Южного царства Шу. Их нужно встретить по-особому?       — Мне угодно встретить их самому, чтобы сразу обсудить важные дела. Не беспокойтесь об этом, придворный Бён, лучше подумайте, какие юэбины способны меня удивить.       — Не смею противиться, Великий хуан-ди.       Задержав на Бэкхёне пристальный взгляд, Чанёль поклонился Кёнсу, подобрал рукава ханьфу и отправился к себе, на ходу приказывая слугам не приближаться к кухне, пока принц находится там. Дождавшись, когда голос глашатая стихнет, омеги нервно рассмеялись, понимая, как сказочно им повезло. Подойдя к мешку с мукой, чтобы отмерить новую порцию, Бэкхён различил во взгляде Кёнсу задумчивое сожаление. Принц поник и просто стоял, растирая ладони, не замечая, что пачкает наряд белоснежной пылью.       — Принц Кёнсу, вы вдруг погрустнели.       Очнувшись, омега улыбнулся, покачал головой и начал убирать со стола то, что так и не станет юэбином. Когда деревянная поверхность очистилась, он высушил руки полотенцем, аккуратно сложил его и, наконец, перехватил взгляд придворного, что молча ждал ответ, отложив поиски лотосовых семян.       — Вас обманули тоскливые мысли, что овладели мной, Бэкхён.       — Решение императора для вас что-то значит?       — Всему своё время. Продолжим работу.       На следующий день, когда солнце заняло самую высокую точку на небосводе, ворота дворца Цивей раскрылись, впуская южан. Небольшую группу, состоящую из трёх послов, пары сластников и нескольких слуг, возглавлял старший сын императора Шу, бесстрашный принц Чонин. Альфа гордо восседал на чёрном скакуне, держа в поднятой руке алое знамя царства, и игнорировал презрительные взгляды толпы, вышедшей поприветствовать далёких гостей.       Бэкхён никогда не видел принца, лишь однажды слышал разговор двух придворных, сплетничающих о небывалой красоте южанина. Когда Чонин остановился и спрыгнул на землю, передавая знамя слуге, омега согласился с пылкими речами, признав, что вполне мог бы влюбиться, не будь его сердце навечно занято Чанёлем. Бэкхён позволил себе украдкой полюбоваться альфой, а затем посмотрел на Кёнсу, что стоял рядом.       Северный принц точно так же разглядывал, однако очаровательные глаза были наполнены не любопытством, а сиянием, словно у человека, нашедшего то, что уже не надеялся отыскать. Разум придворного наполнился подозрениями, когда альфа, входя во дворец, будто случайно поднял голову и скользнул взглядом по балкону, с которого они наблюдали за процессией. Что таил в себе этот взгляд и почему Кёнсу покраснел, начиная обмахиваться веером? Мог ли Чонин быть тем самым любимым, который приехал мстить за отнятого истинного? Испугавшись собственных мыслей, Бэкхён точно так же раскрыл веер и продолжил наблюдать за людьми, что начали расходиться по своим делам.       — Принц Кёнсу, вы не знаете, о чём будут беседовать южане и император?       — Здесь не о чем гадать. Две воюющие стороны должны заключить перемирие на время проведения праздника, чтобы полностью исключить возможность непредвиденного нападения.       — И что же? Как вы думаете, они его заключат?       — У южан вспыльчивый характер, но Сын Неба охладит их пыл. Мне кажется, скоро нас ждут перемены, Бэкхён.       Сложив веер изящным движением, принц позабавился взволнованному виду придворного, что переживал за исход переговоров и безопасность императора. Взяв омегу под руку, Кёнсу увёл их с балкона, направившись в сторону тронного зала неторопливым шагом. Внутри дворца было тихо, будто все затаились в ожидании чего-то страшного или неожиданного. Южане впервые приехали без многотысячной армии, однако никто не запрещал им спрятать острый кинжал в рукаве.       Однако опасения оказались напрасны. Чанёль встретил принца, как подобает истинному императору. В спокойной беседе ни разу не проскользнул намёк на неприязненное отношение сторон друг к другу. Чонин передал письменное согласие отца на временное перемирие, подтверждая, что они уже отдали приказ отозвать войска от границ Изумрудной долины.       Покончив с решением официальных вопросов, альфы прервались на чаепитие. Сохраняя дистанцию и помня о том, что по сути своей остаются врагами, они рассуждали о богатом урожае риса, собранном в этом году, о размерах налогов и уровне жизни крестьян. Южный принц был не многословен, бросал сдержанные фразы и незаметно оглядывал парадный зал, задерживая взгляд на портрете принца Кёнсу.       — До нас дошли вести о том, что в ближайшее время Великий хуан-ди породнится с Севером, взяв в мужья принца Цао. Правда ли это?       — Всё именно так.       — Вам несказанно повезло, что Небо наградило супруга неземной красотой.       — Имея в руках звёзды, не нужно забывать, что они могут угаснуть.       — В одном случае из тысячи и мудрец ошибается.       Император отдал должное дерзости южного принца. Задержав цепкий взгляд на загорелом лице с поджатыми губами, ему на мгновение показалось, что Чонина разгневал нелестный ответ. Вздёрнув брови в недоумении, Чанёль отогнал вздорные мысли, нашёптывающие о том, что альфа на самом деле заинтересован в Кёнсу.       — О смелости вашего характера недаром ходят легенды.       — Они стоят вровень с легендами о Сыне Неба, повествующими о великой мудрости.       — Вот как? Вы заинтриговали, принц Чонин. Окажете честь услышать хотя бы одну?       — Непременно, раз того желает Великий хуан-ди.       Император и южный принц разошлись ближе к вечеру, внешне спокойные, но внутри переживающие разные эмоции. Первый чувствовал, что Чонин всё же скрывает какую-то тайну, её отголоски иногда прорывались сквозь хладнокровную оболочку, вспыхивая в глазах яростными огнями. Второй боролся с желанием поджечь столицу и забрать у Чанёля своего жениха, который по праву природы должен принадлежать лишь ему.       — Вам не принёс удовлетворения разговор с императором, принц Чонин?       Услышав знакомый голос, альфа остановился посреди длинного коридора, ведущего в северную часть дворца. Оглядевшись, он не увидел никого, кроме стражи, однако точно знал, что ему не почудилось, и любимый омега прячется где-то рядом. За спиной раздались звуки колокольчиков, поток воздуха донёс терпкий аромат жасмина, сводя с ума. Не выдержав, Чонин сделал шаг назад, но был остановлен очередной фразой с оттенком недовольства.       — Не совершайте того, о чём позже будете жалеть.       — Это чувство владеет мной с тех пор, как не удалось осуществить задуманное.       — Освободите сердце от печали, ведь надежда ещё есть.       — Когда же ожидать её появления?       — В ночь самой яркой луны. Не проспите.       Улыбка тронула губы принца, когда он расслышал нотки сдержанного смеха. Отважившись ещё на полшага, Чонин смог различить фигуру Кёнсу, скрытую полупрозрачной сеткой. Омега стоял в небольшом закутке с растениями и точно так же смотрел на него, хмуря брови.       — Видимо, в детстве вы принесли своему учителю не бамбуковую палку, а шёлковый пояс.       — Притяжение звезды Северного Цао слишком сильно, чтобы противиться ему.       — Ступайте, принц. Вы должны успеть добраться до своих покоев, пока не наступила полночь.       — Не смею противиться. Должно быть, стражники уже начали считать меня глупцом, что разговаривает с цветами. Доброй ночи.       — Доброй. Как и прежде, встретимся во снах.       Задержав на милом лице влюблённый взгляд, Чонин продолжил путь, ощущая, как душа начинает понемногу оттаивать, согретая теплом омеги после долгой разлуки. Он понял, что Кёнсу что-то задумал, а значит, у двух истинных, жестоко разлучённых волей Северного императора, ещё есть шанс принадлежать лишь друг другу.       Неделя приготовлений увенчалась пышным праздником. Счастливый принц Гэн нетерпеливо исследовал главную площадь, прося дядюшку Минсока купить понравившиеся сладости. Бета лишь устало вздыхал, хотя в душе разделял искреннюю радость ребёнка, наконец-то получившего то, что желал: запрет на сладкое был снят, император позволял себе сдержанные улыбки, и казалось, что ничто не способно испортить всеобщего благостного настроения.       Члены императорской семьи вместе с принцами Севера и Юга собрались в парадном зале для дегустации юэбинов, приготовленных лучшими сластниками четырёх царств. Каждый был заранее попробован слугами, и Чанёль мог без опасений наслаждаться сладкими кусочками, тающими во рту. Переходя от одного столика к другому, он озвучивал впечатления от вкуса и красоты лунных пряников, которые тут же записывали сторонние наблюдатели, выбранные из числа чиновников.       — Как вы оцените внешний вид юэбинов из провинции Шаньси, что находится в Восточном царстве?       — Печать с изображением кроликов выполнена великолепно, однако их затмевают юэбины, что приготовил господин Бён. Бэкхён, ваш отец, случайно, не заключил сделку с нечистой силой? Его мастерство растёт год за годом, и нам любопытно узнать, есть ли предел совершенству.       Бэкхён, что стоял чуть поодаль от особ императорских кровей, смущённо зарделся, не ожидая услышать от Великого господина подобных лестных речей. Благодарно поклонившись, он протянул руку к столику, от которого они только что отошли, взял кусочек пряника, положил на ладонь и пристально всмотрелся, будто хотел увидеть насквозь.       — Отец всего лишь верит, что если вложить в юэбин частицу собственной души, он будет казаться тому, кто его ест, самым дорогим сокровищем. Он каждый день трудится над созданием невиданных рецептов, желая порадовать семью императора и жителей Западного Мин. Иногда у него что-то не получается, и тогда я подбадриваю его, говоря, что для меня он всегда будет являться самым лучшим сластником в мире. В подобные моменты нет ничего важнее поддержки, что придаёт силы и стремление двигаться дальше. Думаю, в этом и заключается секрет мастерства моего отца.       Легко улыбнувшись, омега взглянул на притихших людей. Лу Хань оценил искренний ответ, то же сделал и Кёнсу, любуясь светлым ликом придворного. Шуршание ткани отвлекло их внимание: сделав несколько шагов, Чанёль остановился напротив Бэкхёна, взял с ладони сдобный кусочек, положил в рот и медленно прожевал, наблюдая за сменой эмоций в выразительных глазах.       — Ваша речь была слаще, чем юэбин, придворный Бён. С этого момента вы станете моими устами. Примите честь и скажите, вдохнул ли мастер частицу своей души в следующий юэбин.       — Как прикажете, Великий хуан-ди.       Скрыв волнение, придворный пропустил мимо ушей смешок Кёнсу, обошёл Чанёля, ловя внимательный взгляд, и приблизился к столику, на котором лежали несколько лунных пряников шоколадного цвета. Указав на один, Бэкхён подождал, когда его разрежут, взял частичку и принюхался, пробуя угадать начинку по запаху.       — Пахнет цитрусовыми фруктами, гвоздикой и… корицей. Возможно, юэбины испёк южный мастер, ведь коричные деревья растут только там. Мои предположения верны?       — Действительно, их приготовил сластник царства Шу.       Кивнув наблюдателю, омега начал пробовать сладость, одновременно рассматривая цветочный рисунок на целых пряниках. Когда-то он уже видел похожее растение с крупными, будто танцующими лепестками. Внезапно вкус изменился, добавляя ещё одну ноту.       — В начинке присутствует персик. Неожиданное сочетание.       — Вы, должно быть, ошиблись. Мастер не приветствует этот фрукт, он исключён из рецептов.       Молчавший до этого времени принц Чонин сложил руки на груди и нахмурил лицо, глядя на придворного. Он говорил без укора, скорее, с лёгким недоумением. Испугавшись, что ненароком допустил досадную ошибку, Бэкхён взял ещё одну часть, прожевал и сосредоточился на ощущениях. Теперь запаха персика не было, поэтому омега признал, что неверно угадал рецептуру.       — Приношу извинения за досадную оплошность.       — Приму, если вы отзовётесь о юэбинах самым лестным образом.       Губы принца изогнулись в беззлобной усмешке. Проследив за Бэкхёном, что протянул руку к третьему кусочку, Кёнсу незаметно посмотрел на Чонина, различая в его глазах затаившееся ожидание. Омегу насторожила эта эмоция, однако он не мог понять, что она означает. Вернувшись к наблюдению за придворным, Северный принц почувствовал, что звонкий голос Бэкхёна будто охрип, хотя говорил он совсем недолго.       — У лунных пряников, что привезли с далёкого юга, своё очарование. Они передают запах солнца и знойного ветра, спелых фруктов и… диковинных специй.       Изящные пальцы прикоснулись ко лбу, скользнули по лицу и опустились на горло. Сосредоточившись на последней части лунного пряника, Бэкхён ощутил странную слабость, разливающуюся по телу с каждым ударом сердца. Сделав шаг в сторону стола, омега опёрся на него и вновь задержал взгляд на цветке, силясь вспомнить название.       — Однако в них таится что-то незнакомое мне. Загадка или… ловушка. Печатный рисунок всегда показывает истинные намерения мастера, по нему легко догадаться, чего желают получателю юэбина. Вы можете наказать меня, но… подарок с юга… наполнен…       Внезапно для всех ноги Бэкхёна подкосились, и он упал на колени, цепляя поднос с пряниками, что раскатились по полу. Омега сжал руки на горле и, склонившись, часто задышал, не реагируя на взбудораженные голоса. Вокруг него смешались запахи лотоса и жасмина, однако он чувствовал, что они стремительно исчезают. Бэкхён не терял сознания и, одновременно, парил на границе с реальностью, моля Небеса избавить от царапающей боли, заставляющей испытывать невыносимые страдания.       — Бэкхён, что с вами? Ответьте!       — Мне плохо… Простите…       — Позвать лекаря! Запереть ворота во дворец! Не выпускать никого из столицы!       Стража кинулась исполнять грозный приказ императора. Чанёль, охваченный праведным гневом, поднял истинного с пола, передал в объятия Кёнсу и посмотрел на южного принца, который не предпринимал никаких действий, не сводя с омег растерянного взгляда.       — Мы требуем объяснений, принц Чонин! Неужели вы прибыли в Мин, чтобы вероломным способом убить меня?       — Южане никогда бы не стали действовать так низко!       — Вашим словам нет подтверждения! Принц Чонин, вы и ваша свита будете заключены под стражу немедленно. Молитесь, чтобы придворный остался жив, иначе в этот раз воины Западного царства первыми ступят на Изумрудную долину.       — Вы совершаете ошибку, Великий хуан-ди.       — Время покажет.       Вернувшиеся стражники привели придворного лекаря и сообщили о выполнении указаний. Когда Чонина уводили, он отчаянно пытался встретиться взглядом с Кёнсу, но тщетно: омега игнорировал его, пряча покрасневшие глаза и разочарованное лицо. Предательство любимого вошло в сердце острым ножом, а надежда на светлое будущее ускользала вместе с Бэкхёном, что угасал, став жертвой бессмысленной вражды.       — Несомненно, омегу отравили. Необходимо уложить его во дворце для скорейшего лечения. Мне также потребуется пряник, что он съел, чтобы определить происхождение яда.       Услышав слова лекаря, Чанёль подошёл к бледному Бэкхёну, что полулежал, навалившись спиной на грудь Кёнсу. Дыхание стало лихорадочным, в глазах плескался страх, а руки продолжали сжимать горло, которое жгло адским пламенем. Император чувствовал, что жизнь по каплям покидает любимого, однако, оказавшись бессильным перед происками смерти, он не желал сдаваться, решив сделать всё возможное, чтобы они с Бэкхёном ещё смогли полюбоваться на звёздное небо из окон Лунной беседки.       — Папа, распорядитесь, чтобы подготовили ближайшие гостевые покои. Принц Кёнсу, прошу вас, передайте лекарю Бэю отравленные юэбины. Чиновник Лян, соберите комиссию для расследования преступления. Немедленно!       Потеряв интерес к альфе, Чанёль склонился к Бэкхёну, взял его на руки и осторожно поднял. Омега доверчиво прильнул, издавая сдавленный стон и заходясь в судорожном кашле. Помутнённым сознанием он ощущал тепло любимого, вот только яд, растекающийся по венам, не давал почувствовать это в полной мере.       — Сынок, может быть, слуги…       — Нет, мне нужно самому отнести Бэкхёна до кровати. Это меньшее, что я могу для него сделать.       — Конечно, как пожелаешь.       Чанёль не покидал комнату, пока лекарь Бэй смешивал в ступках целебные травы. С горечью и отчаянием смотрел на то, с каким трудом удаётся заставить Бэкхёна выпить горький отвар. Омега метался, спутывая волосы, покрываясь бисеринками пота и ища взглядом того, чей облик желал запомнить навсегда. Император же клял себя за то, что согласился на проведение сладкого праздника. Разве мог он предположить, что простая дегустация закончится трагедией? Почему Кёнсу взял Бэкхёна с собой, а не повелел гулять по площади с Гэном? Что он будет делать, если жизнь истинного оборвётся? Тяжёлые эмоции затмили здравые мысли, что несли в себе зерно правды, способной пролить свет на запутанную ситуацию.       — Великий хуан-ди, позвольте сказать важную вещь.       — Говорите, принц Кёнсу.       — Кто-то подменил юэбины Южного царства, и я могу это доказать.       Взволнованный голос Кёнсу вывел альфу из горестных раздумий. Смелое заявление пробудило интерес, и Чанёль нашёл в себе силы отвести взгляд от истинного, чтобы выслушать омегу, что вдруг рискнул встать на сторону врага.       — Каким образом вам это удастся?       — Каждый участник заранее показывал лунные пряники, которые будут представлены на конкурсе. Все мастера подписали согласие о том, что не изменят рецептуру или внешний вид. Мне жаль, что лишь сейчас мои глаза заметили отличия в юэбинах южан, ведь изначально печать на них изображала цветок лилии.       — Что же изображено на отравленных пряниках?       — Растение, что мне доселе не встречалось.       Слова омеги ненамного, но пошатнули уверенность Чанёля в виновности южан. Однако он не хотел торопиться с выводами, не видя перед собой всех фактов и вещей, оправдывающих или же, наоборот, уличающих принца Чонина в преступлении. Сейчас он должен очистить разум от ярости и начать мыслить здраво, идя наперекор сердцу, требующему остаться рядом с любимым.       — Меня ждут в тронном зале. Прошу вас, принц Кёнсу, побудьте с Бэкхёном. Великий господин скоро вернётся, и вам не будет одиноко.       — Конечно.       Проводив императора, Кёнсу прикрыл дверь комнаты, вернулся к придворному, присел на кровать и взял его за руку, крепко сжимая влажную ладонь. На жест с трудом, но ответили, раскрыли сухие губы и напрягли горло, устремляя на принца измученный взгляд.       — Аконит…       Голос Бэкхёна напоминал шелест осенних листьев. Обратившись в слух, Кёнсу склонился к нему в надежде услышать продолжение фразы, но тщетно: губы шептали лишь одно слово, с каждым разом двигаясь всё медленней и неохотней.       — Аконит… Ако… нит… А… конит…       — Прошу вас, Бэкхён, скажите ещё хоть что-то!       Ладонь сжали сильнее, словно умоляли не просить о большем. Омега боролся с приступом боли, перехватившим дыхание и сотрясающим тело крупной дрожью. Граница между сном и реальностью стёрлась, однако воспалённое сознание продолжало кричать о необходимости раз за разом повторять безумно важное слово.       — Аконит… А… ко… нит…       — Почему вы упорно твердите лишь об этом? Неужели слово скрывает ответ?       Хватку ослабили, перестали метаться и забылись, сохраняя слабое дыхание. Принц понял, что остался один на один с загадкой, от решения которой зависели судьбы многих людей. Страх охватил душу, но он быстро справился с ним. Когда в комнату вошёл Лу Хань, неся корзинку с рукоделием, Кёнсу попросил подменить его и заспешил в библиотеку, надеясь, что найдёт в древних свитках значение незнакомого слова.       Главная площадь не умолкала до самого утра, наполненная звуками праздника и смехом людей, однако в тронном зале царила напряжённая атмосфера. Император заслушивал министра Лю Бэя, что докладывал о предварительных итогах расследования, прямо намекая на вину южан. Все остальные чиновники опустили головы, боясь взглянуть на грозного Сына Неба. Чанёль сравнивал собственные мысли с речью министра, и чем сильнее тот обвинял принца Чонина, тем больше подозрений у него возникало.       — Достаточно. Мы хотим лично допросить слуг, пробовавших юэбины.       К трону подвели двух молодых бет, что упали на колени, раболепно склонившись. Чанёль спустился к слугам, прислушался к разнёсшемуся по рядам чиновников шёпоту и посмотрел на министра, что вдруг побледнел и начал перебирать пальцами длинную бороду.       — Вы присутствовали в то время, пока проходила дегустация?       — Да, Великий хуан-ди.       Кивнув, император приказал бетам подняться, желая видеть выражения лиц и глаз. Если кто-то вздумает солгать, он сразу заметит это. Встав напротив первого, высокого и широкоплечего, Чанёль взмахом руки погрузил зал в тишину, чтобы слышать малейшие изменения в дыхании слуги.       — Чем были украшены лунные пряники южан?       — Цветком, что называется аконит.       — Казнить на дворцовой площади завтра утром.       Не обращая внимания на взбудораженный рокот и умоляющие крики приговорённого к смерти за лживый ответ, император подошёл ко второму слуге, низенькому и худому словно скелет. Взмахнув рукой, Сын Неба вернул тишину, скользнул взглядом по Лю Бэю, вытирающему пот со лба, и усмехнулся, вырывая из груди слуги шумный выдох.       — Чем были украшены лунные пряники южан?       — Цветком с красивыми лепестками.       — Мы хотим знать название.       — Это был не аконит. Лилия. Пряники подменили. Прошу, пощадите, Великий хуан-ди!       Упав на колени, бета не смел вздохнуть, ожидая решения императора. Кто бы ни подкупил слугу, сейчас сильно жалеет о потраченных впустую деньгах. Чанёль услышал то, что хотел: теперь заявление Кёнсу о подмене подтвердилось, а значит, принц Чонин и его свита на самом деле оказались не причастны к преступлению.       — Великий хуан-ди, принц Кёнсу требует принять его!       — Впустите немедленно!       Опасаясь, что омега принёс с собой дурные вести о Бэкхёне, альфа устремил взгляд на спешащего к нему с каким-то свитком Кёнсу. Принц забыл об этикете и сразу же заговорил, не пытаясь замаскировать встревоженные нотки в громком голосе.       — Великий хуан-ди, прошу вас выслушать мою сбивчивую речь. На отравленные юэбины была нанесена печать с изображением аконита, что в Северном царстве зовут борцом, поэтому я не смог понять сразу, о чём пытается сказать сын сластника Бёна.       — К чему вы клоните?       — Аконит на языке цветов означает: «Берегись, смертельный враг рядом». Вас предали, Великий хуан-ди. В стенах дворца зародился заговор.       Выдохнув, Северный принц протянул Чанёлю свиток, на котором был нарисован цветок. Выходит, его действительно хотели отравить, но не южане, а свои же подданные. На мгновение альфу охватила горечь от осознания всей глупости и низости поступка, однако злость и картина больного Бэкхёна заставили бросить свиток на стол чиновникам, что упал прямо около вздрогнувшего Лю Бэя.       — Приказываю заключить главного министра и трёх ближайших советников под стражу. Принца Чонина вместе со свитой немедленно освободить! Завтра будет назначено новое собрание. Если кто-то из ныне присутствующих попробует сбежать, мы посчитаем это изменой. Свободны!       Удостоверившись, что стражники увели подозреваемых, император приблизился к Кёнсу, всмотрелся в сочувствующие глаза и поклонился, вызывая у омеги протестующий возглас.       — Великий хуан-ди, не нужно! Если бы не Бэкхён…       — Как он?       — Когда я уходил, он забылся. Сейчас с ним ваш папа.       — Лекарь Бэй не говорил ничего нового?       — К сожалению, нет. Мне кажется, вам лучше… быть рядом с любимым.       Чанёль поражённо застыл, уставившись на омегу, что тепло улыбался. Как давно принц догадался? Неужели Бэкхён ненароком обронил лишнее слово, или он сам допустил оплошность?       — Прошу, не сердитесь. Для меня всё было очевидным с самого начала.       — Вы не осуждаете нас?       — Ни капли, коль сам нахожусь в подобном положении.       — Возможно, вы желаете избежать обязательств столь же сильно, как и я?       — Возможно. Всё лишь в ваших руках, Великий хуан-ди.       Возвратившись в гостевую комнату с рассветом, они застали около кровати омеги придворного лекаря и Лу Ханя. Пожилой альфа прощупывал пульс, обхватив хрупкое запястье, хмурил брови и делал какие-то пометки на листе бумаги. На столе стояло множество пузырьков и пиал, в которых что-то дымилось, наполняя воздух резким травяным запахом.       —У меня прискорбные вести. Видимо, тот, кто задумал отравить вас, был настроен решительно, выбрав своим орудием убийства порошок, приготовленный из косточек и листьев персика. К сожалению, от него нет противоядия. Мы можем лишь на время продлить жизнь омеги.       Кёнсу закусил губу до отрезвляющей солёной боли, чтобы сдержать поток слёз, готовых пролиться от вида замершего, словно каменное изваяние, императора. Великий хуан-ди не имел права верить жестоким словам, но лекарь не собирался разубеждать в обратном, аккуратными движениями укладывая руки Бэкхёна под покрывало, будто пряча от чужих глаз. Отстранённость человека, который должен был сотворить чудо и спасти омегу, разлила по венам Чанёля яростный гнев.       — Неужели нет никакого лекарства? Вы лучший лекарь царства, так почему не можете подтвердить это?!       — Великий хуан-ди, мне очень жаль, но панацеи не существует.       — Чанёль…       Голосок Бэкхёна был слабее шёпота, но Чанёль услышал его и, не обращая внимания на посторонних, присел рядом с любимым, откинул покрывало и бережно накрыл ледяную ладонь своей тёплой рукой. Лекарь покачал головой и поспешил выйти, то же сделали и омеги, понимая, что не имеют права лишать влюблённых возможности поговорить наедине.       — Чанёль…       — Я здесь, любимый. Я рядом, слышишь?       Склонившись к напряжённому лицу, император погряз в океане боли и обречённости, что отражались в сверкающих нездоровым блеском глазах. Он сдержал отчаянный крик, когда Бэкхён изогнулся в спине, сражённый очередным приступом кашля, высасывающим остатки сил, и так же внезапно затих, скользя взглядом по его фигуре.       — Чанёль… люб… лю…       — Я тоже, мой пряничный омега! Тысячу раз готов повторить это, только живи! Останься со мной! Бэкхён!       — Ча… нёль… лю…       Омега прервался, окончательно ослабел и закрыл глаза, оставляя Чанёля в одиночестве. Грудь несчастного тяжело вздымалась, показывая, что он ещё жив. Сжав руку Бэкхёна, император оставил на влажной коже дорожку поцелуев, ощущая, как сгорает сам, не имея возможности облегчить чужие страдания.       Когда солнце зависло в своей самой высокой точке, во дворец доставили ужасное известие: на отряд, возглавляемый инспектором Хуаном Цзы Тао, напали, когда они проверяли гарнизоны на границах с завоёванной южанами частью Северного Цао. Единственный выживший воин добрался до столицы, передвигаясь лишь по ночам, чтобы оставаться незамеченным. Невзирая на голод и раны, альфа сразу же отправился к императору, поведав печальные вести: первым, кто пал от руки убийцы, был инспектор Хуан, сражённый хладнокровным выстрелом из лука.       — Одно мне известно точно: теми, кто напал на нас, были не южане.       — Объясните.       — Человек, что не смог убить меня, промахнувшись… Я узнал его, когда увернулся и сорвал маску. Его зовут Яо Цэнь, он племянник главного распорядителя церемоний. Генерал Хуан несколько лет обучал его военному искусству, не догадываясь, что из-за него лишится сына.       Чанёлю казалось, что всё происходящее вокруг — это всего лишь дурной сон, однако время шло, а он всё не кончался, разбивая надежду. Осознание того, что друг больше не переступит порог дворца, преумножило печаль и одновременно усилило ненависть к чиновникам, творившим бесчинства. Необходимо было наказать их по всей строгости существующего закона, ведь теперь, имея на вооружении ещё одного живого свидетеля их провального заговора, доказать вину министра и советников не составит особого труда.       Отпустив воина отдыхать, император собрался пригласить секретаря для назначения новой комиссии по расследованию, но не успел, увидев, как двери в тронный зал широко распахнулись и впустили запыхавшегося принца Кёнсу. Обессилев от быстрого бега, омега упал на колени и устремил на Чанёля слезящийся взгляд, заставляя думать о самом плохом.       — Хуан-ди…       — Не томите.       — Бэкхён… Он бредит о Третьей стране! Это выше моих сил!       Император не помнил, как добрался до гостевой комнаты. Сердце сжалось и забилось как бешеное, когда он услышал знакомый шелестящий шёпот, увидел воспалённый взгляд, молящий об избавлении от невыносимых мук. Встав на колени перед кроватью, Чанёль привычно взял омегу за руку, удивившись, что теперь она словно горела изнутри.       — Бэкхён, ты желаешь что-то сказать мне?       — Чанёль, я вижу…       — Что ты видишь?       — Третью страну. Здесь так спокойно и… светло…       — Нет! Не смей уходить туда один!       — Мне хочется. Позволь…       Сглотнув, Бэкхён повернул голову к императору, сморгнул набежавшие слёзы и закрыл глаза, погружаясь в темноту. Подойдя к омеге, лекарь Бэй проверил пульс, что еле чувствовался, притронулся к пылающему лицу и вздохнул, разводя руками.       — Организм омеги истощён борьбой. Яд убил волю к жизни, тело и разум вот-вот поддадутся энергии разрушения. Юноша вряд ли встретит рассвет. Необходимо позвать его близких, чтобы они успели проститься.       Чанёль не слышал тяжёлых шагов лекаря, что отошёл к столу и начал собирать лекарства и травы. Не слышал сдержанного плача Кёнсу, что горевал, до последнего надеясь на счастливый исход истории. Он был опустошён, разом потеряв всё, в чём заключался смысл его жизни. Детские мечты, тайные желания, разговоры о будущем — Бэкхён забрал это с собой, и альфа не знал, что будет делать дальше.       — Принц Кёнсу…       — Не волнуйтесь, император. Я позову родных Бэкхёна.       Безутешный сластник Бён и его старший сын явились во дворец сразу, как только им сообщили скорбные вести. Лу Хань встретил их и отвёл до комнаты, с горечью наблюдая за стариком, который вот-вот потеряет дорогого ребёнка. Чанёль отсутствовал, решая судьбу подданных, заранее зная, что ни один из участников заговора не выйдет из стен дворца живым.       — Господин Бён, учитель И Фань, мы приносим самые искренние соболезнования вашему горю.       Кивнув Великому господину, сластник прикоснулся к лицу Бэкхёна, отказываясь верить в то, что больше никогда не увидит искреннюю улыбку сына. И Фань вторил мыслям отца, коря себя за то, что они с братом так и не помирились.       — Молитвы Бэкхёна оказались напрасны. Теперь его душа будет вечно скитаться по свету одиноким призраком.       — Скорее, она обратится в солнечный луч, что будет светить в окна вашего дома каждый день.       Скупая слеза скатилась по морщинистой щеке, но её быстро стёрли, чтобы к первой не присоединилась вторая. Родительское сердце не могло принять тяжёлую участь младшего сына, ведь Чондэ всегда мечтал, что в итоге Бэкхён обретёт то счастье, которое заслуживает.       С наступлением вечера лекарь в последний раз осмотрел омегу, объявляя, что ждать осталось недолго. Лу Хань и Кёнсу с сожалением посмотрели на императора, что привычно держал ладонь любимого в своих руках, стоя на коленях перед кроватью и, казалось, ничего не замечая вокруг. В момент, когда Бэй потянулся к покрывалу, чтобы накрыть им Бэкхёна, Чанёль отрицательно замотал головой, вскочил и отбросил ткань, пугая взглядом отчаянного безумца, задумавшего совершить что-то безрассудное.       — Оставьте нас. Немедленно!       Не смея противиться, лекарь и омеги поспешно покинули комнату, прикрыв дверь. Сминая шёлковую ткань жёлтого ханьфу, Чанёль начал метаться от кровати к столу и обратно, обдумывая затею, которая в случае осуществления перевернёт уклад царства с небес на землю. Решившись, он вновь подошёл к истинному, оставил поцелуй на холодных губах и припал к шее, вдыхая призрачный аромат медового персика.       — Бэкхён, ты так долго страдал, не имея возможности раскрыть свои чувства. Смерть закрыла твои глаза, но сердце ей ещё не подвластно. Я исполню нашу с тобой мечту, слышишь? Пожалуйста, подожди ещё немного!       Губы накрыли в новом поцелуе, долгом и отдающем всю любовь, что хранили в сердце. Встав, император крикнул стражнику позвать секретаря и принести принадлежности для письма. Спустя полчаса он подписал новый закон, разрешающий вступление в брак истинным парам с разным социальным статусом, в случае необходимости даруя титул тому, кто в этом нуждается. Главным условием вступления в брак являлось устное засвидетельствование истинной связи любым членом императорской семьи.       — Позовите Великого господина и младшего распорядителя церемоний. Пусть он возьмёт необходимые вещи для заключения брака.       Отправив секретаря выполнять поручение, Чанёль дотронулся до спутанных волос любимого, убрав локоны со лба. Не так должен был выглядеть столь радостный момент, не с сожалением и грустью на лице, а с яркими улыбками и смехом, что запомнятся навсегда. Звук быстрых шагов наполнил комнату, возвещая о том, что остался всего шаг до исполнения заветной цели. Шаг до вступления в брак с тем, кого выбрала сама природа.       — Сын мой, означает ли это, что договорённости с Северным Цао расторгнуты?       — Да, папа. Новый закон разрешает мне взять в мужья того, кто действительно дорог. Засвидетельствуйте нашу с Бэкхёном истинность, ведь мне известно, что вы догадывались о том, что мы не просто влюблены.       — Каким образом?       — Вы никогда не пользовались персиковыми благовониями в моём присутствии.       Покачав головой, Лу Хань махнул рукой в согласии, понимая, что его точно так же давно раскрыли. Дождавшись, когда распорядитель оформит бумагу, Чанёль поставил на ней печать, взглянул на папу, что сдерживал слёзы, испытывая горькую радость за сына, склонился над Бэкхёном и оставил на шее аккуратную метку, надеясь, что не причинил истинному ненужную боль.       — Теперь ты мой супруг. Как же мне хочется, чтобы ты услышал эти слова.       Протерев губы салфеткой, смоченной в травяном растворе, что на всякий случай оставил лекарь, Чанёль обнял Бэкхёна за плечи, укладывая голову на грудь, чтобы застать момент, когда сердце сделает последний удар. Чувствуя, что альфе необходимо уединение, Великий господин выпроводил свидетелей церемонии, задержался на пороге, запоминая трогательную картину, и вышел, раздумывая над тем, как сообщить о неожиданной новости Северному принцу. Кёнсу при всём желании не испытает должного счастья, понимая, что ценой свободы стала человеческая жизнь.       Император забылся на несколько минут, показавшихся вечностью, услышал короткий вздох и лишь сильнее прижался к омеге. Безумное желание не отпускать возросло с новой силой, испепеляя душу яростным огнём неприятия. Внезапно сердце Бэкхёна сделало рваный удар, на секунду притихло, а затем забилось ровными уверенными толчками, разгоняя кровь по охладевшему телу. Не понимая, что происходит, Чанёль вдруг ощутил тепло, что исходило от него невидимым потоком и окутывало омегу, словно лёгким облаком. Подняв голову, он в немом удивлении смотрел, как длинные ресницы затрепетали, а на щеках проступил чуть заметный румянец. В комнату тихо вошёл лекарь Бэй, ожидая увидеть скорбную картину, однако совершенно иная сцена, наполненная воспарившей в Небеса надеждой заставила пересмотреть своё мнение относительно судьбы омеги. Заметив метку, что украшала тонкую шею с пульсирующей жилкой, лекарь взмахнул руками и покачал головой, смотря на императора укоризненным взглядом.       — Хуан-ди, почему вы не сообщили, что омега является вашим истинным? Если бы я знал об этом с самого начала, то незамедлительно рекомендовал поставить знак принадлежности для спасения жизни.       — К своему стыду, мне не доводилось читать лекарских трактатов на тему истинности.       Смешанные чувства облегчения и тревоги поселились в душе Чанёля, когда лекарь подошёл к кровати, чтобы осмотреть счастливчика, выскользнувшего из объятий смерти. Убедившись, что к омеге возвращаются силы и он скоро очнётся, Бэй вновь покачал головой, понимая, что император не был виновен в незнании лекарских основ.       — Омеги от рождения слабы здоровьем, любая болезнь способна подкосить их. Метка, полученная от мужа, укрепляет их организм, но в вашем случае роль сыграла истинность. Вы словно вдохнули в супруга новую жизнь, наполняя энергией Ци.       Чанёль не сразу понял, о чём пытается рассказать лекарь, но слова о метке и истинности внесли ясность, наполняя душу желанным спокойствием. Прислушиваясь к усилившемуся дыханию, альфа благодарил Небеса о спасении любимого, чувствуя, что ещё немного — и он расплачется как маленький ребёнок.       — Теперь он поправится?       — Несомненно. Вам лишь нужно проводить вместе с супругом два утренних часа и один вечерний. Таким образом вы будете делиться с ним собственной энергией, образуя живительный круговорот.       Тонкие пальцы дрогнули, медленно сжались в кулачки и расслабились. Сейчас Бэкхён напоминал беззащитный цветок, что вот-вот распустится, показав всю красоту, но до этого момента нуждающийся в защите. Улыбка осветила лицо Чанёля, и он замер, ожидая увидеть наступление главного момента. Пушистые ресницы вспорхнули ещё раз, взлетели вверх, словно напуганные птицы, и явили самые лучистые в мире глаза, вновь пленяя сердце альфы.       — Чанёль…       — Добро пожаловать домой, супруг императора.       Влюблённые не заметили, когда их оставили наедине. Чанёль не торопил Бэкхёна, наблюдая за тем, как на лице омеги появляются милые морщинки в попытках собрать воедино поток мыслей, разлетающихся воробьиными стайками. Живительная энергия растекалась волнами блаженства, медленно погружая в спасительную негу. Однако со сном отчаянно боролись, желая понять, почему всё ещё жив. Рука медленно поднялась к шее, провожаемая настороженным взглядом, дрожащие пальцы прикоснулись к пульсирующему пятнышку и замерли, давая возможность осознать произошедшее. Первые слова императора, услышанные после возвращения из небытия, сложили головоломку воедино, успокаивая разум, но не сердце. Оно пело и билось в одном ритме с человеком, который не побоялся нарушить многовековые традиции, вставшие на пути к ускользающему счастью.       — Неужели... Третья страна существует на самом деле?       — Да, Бэкхён. Она существует и открывается только тем, кто готов изменить жизнь ради любимого.       Искрящиеся глаза омеги остановили взор на истинном, губы медленно раскрылись в очаровательной улыбке, наполненной безмятежностью. В исполнение мечты окончательно поверили, однако новое будущее тревожило. Сделав усилие, Бэкхён приподнялся на локтях, не обращая внимания на попытку пресечь любое движение, и посмотрел на Чанёля взволнованным взглядом, ожидая, что ответ развеет все страхи.       — Что же теперь будет? Чанёль, твой отчаянный поступок... не сыграет ли он на руку тем, кто недоволен новыми переменами?       — Западный Мин уже не будет прежним, а недовольные найдутся всегда. Прошу, не переживай ни о чём. Мне хватит сил выстоять против любых трудностей, ведь я знаю, что любимый супруг всегда поддержит и никогда не предаст.       В подтверждение слов омега уверенно кивнул, залюбовался ответной улыбкой и нежным взглядом, откинулся на подушки и прикрыл глаза. Сон навалился с новой силой, но у него ещё оставались вопросы, владевшие утомлённым разумом. За борьбой неотрывно следили, вдыхая вернувшиеся персиковые нотки, прислушиваясь к лёгкому дыханию и внутренним ощущениям, говорившим, что теперь всё будет хорошо.       — Юэбины, принц Кёнсу, мой новый статус... Ты ведь расскажешь мне всё?       — Непременно. Думаю, одного вечернего часа, рекомендованного лекарем Бэем, будет ничтожно мало...       Вздохнув, император поднялся с колен, погасил бумажный светильник и начал развязывать полу ханьфу, ощущая бесконечную усталость. За спиной зашевелились и замерли, Чанёль ощутил напряжение и промелькнувший страх, исходящие от истинного. Оставшись в штанах и рубахе, он вернулся к кровати и увидел, что Бэкхён сидел, натянув покрывало до самой шеи. В свете луны, что проникал сквозь распахнутое окно, было заметно, что омега напуган неоднозначными действиями. Поведение любимого показалось Чанёлю забавным, однако он быстро прогнал веселье, видя, что глаза напротив опасно блеснули.       — Умоляю, мой пряничный омега, успокой разыгравшееся воображение. Тебе нет нужды бояться меня.       — Но, ведь... Чанёль... Мы супруги и ты вправе...       Бэкхён не договорил, опустив зардевшееся лицо. Покачав головой, император протянул руку и дотронулся до макушки, ласково проведя по шее, скользнув по плечу и захватывая тёплую ладонь, сжимая и успокаивая. Ответив тем же, омега выпрямился, заглянул в глаза альфы и не нашёл в них ничего, что натолкнуло бы на неправильные мысли.       — Не сегодня, Бэкхён. Сейчас нам будет достаточно простых объятий. Позволишь?       Вместо ответа кивнули, освободили одну сторону кровати и оказались в объятиях, не выходящих за обещанные границы. Близость истинного, энергия жизни и пение ночных птиц убаюкали Бэкхёна прежде, чем Чанёль собрался с мыслями, чтобы поведать о том, что омега имел право знать. Оставив на прохладном лбу целомудренный поцелуй, император Западного Мин погрузился в сон вслед за супругом, вслушиваясь в звуки сердца, усыпляющие лучше любой колыбельной.       Утро Бэкхёна началось с запаха лотоса, порхающих поцелуев и шумного многоголосья, доносящегося из коридора. Поймав губами бодрящую ласку, омега открыл глаза и увидел Чанёля, одетого в привычное жёлтое ханьфу. Император держал в руках чашу с дымящимся бульоном, приготовленным по специальному рецепту лекаря Бэя. Благодарно приняв целебную жидкость, Бэкхён сделал пару глотков и только тогда ощутил чувство голода, усиливающееся по мере выздоровления. За дверями вновь раздались возмущённые возгласы, однако на них не обращали внимания, дожидаясь когда чаша с бульоном опустеет.       — Что там происходит?       — Принц Кёнсу желает своими глазами увидеть чудо, сотворённое истинностью. А вместе с ним ещё несколько человек.       — Святые Небеса, я заставил всех так страдать...       — Сейчас не время горевать, мой пряничный омега. Допивай всё до последней капли и тогда я позволю им войти.       — Должно быть, я выгляжу совсем не так, как подобает супругу императора... Нет ли среди пришедших моего сопровождающего Лэя?       Стражник, охраняющий комнату, поспешил выполнить поручение и некоторое время спустя на пороге появился заплаканный омега с корзинкой в руках, падая на колени для трёх поклонов, не смея взглянуть на императора и молодого господина, которого не надеялся увидеть живым.       — Вы вольны говорить.       — Великий хуан-ди, прошу вашего разрешения приблизиться к Великому господину.       — Мы позволяем. Как только закончите с приготовлениями, можете сообщить стражнику. Бэкхён, мне необходимо решить важные дела. Справитесь?       — Можете не волноваться, хуан-ди. Меня не оставят в одиночестве.       Переход на официальное общение дался непринуждённо, вызвав у супругов игривые улыбки. Погладив омегу по голове, Чанёль принял серьёзный вид, прошёл мимо дрожащего Лэя и покинул помещение. Голоса стихли и больше в коридоре никто не шумел.       Бэкхёну пришлось успокаивать расчувствовавшегося Лэя, прежде чем омеги смогли приступить к наведению красоты. Волосы были уложены в скромную причёску, увенчанную жемчужной заколкой, припудренное лицо засияло, а губы приятно розовели от помады, доселе неизвестной супругу императора.       — Северный принц любезно передал мне эти вещи. Он сказал, что вы не обязаны их возвращать.       — Он, действительно, великодушен и щедр. Пожалуйста, поправь подушки, Лэй. Мне... ещё слишком тяжело вставать, а предстать лежащим нехорошо.       Спустя несколько минут стражник впустил притихшую группу. Просияв, принц Севера сделал пару стремительных шагов к кровати, но резко опомнился, вспоминая, что перед ним теперь не просто придворный. Сложив руки на груди, Кёнсу склонился в глубоком приветствии, и все остальные вторили ему.       — Великий господин, мы отчаянно желаем убедиться в вашем здравии. Ваши родные и близкие... словно вернулись из мира, которым правят боль и уныние.       — Со мной всё хорошо, принц Кёнсу. Благодарите императора. И... сейчас мне не хотелось бы излишних церемоний. По крайней мере, до официального объявления.       — В таком случае... О, Небеса, Бэкхён, мы безумно рады и счастливы за вас!       Получив разрешение на неформальную беседу, Кёнсу подбежал к омеге и, вновь забыв об этикете, заключил в крепкие объятия, не сумев сдержать упрямые слезинки. Шепнув несколько успокаивающих слов, Бэкхён встретился взглядом с отцом и братом. Альфы выглядели не лучшим образом, чудом не теряя самообладания. Протянув руку, виновник радости сжал сухую ладонь отца, передавая во взгляде немое послание. Сластник Чондэ лишь с пониманием кивнул, поджимая подрагивающие губы. Младший сын смог вымолить у судьбы частицу счастья, которую будет лелеять и преумножать. Уступив место Ифаню, он наблюдал, как старший брат с искренней улыбкой щекочет омегу за нос, совсем как в детстве, а в ответ тихо смеются и говорят, что скучал. Семья Бён воссоединилась, позабыв старые обиды раз и навсегда.       Пообещав прийти завтра, родные покинули комнату с Лэем, спешившим исполнить несколько поручений. Бэкхён остался наедине с высочайшими особами, с опаской и смущением смотря на принца Юга, стоявшего в отдалении, и Лу Ханя, постукивающего указательным пальцем по сложенному вееру. Затянувшуюся паузу нарушил Кёнсу, кашлянув и устремив выразительный взгляд на альфу. Чонин беззлобно усмехнулся, сделал один шаг вперёд и заговорил, рождая в душе доверие к уверенным словам.       — Великий господин, позвольте выразить бесконечное сожаление от сложившейся ситуации. Печально, что мне и послам царства Шу пришлось непреднамеренно сыграть злую роль в заговоре, едва не стоившем вам жизни. Выражаю надежду на то, что когда-нибудь вы всё же оцените вкус настоящих южных юэбинов и они смогут оставить в вашей душе только приятные воспоминания.       — Премного благодарен за добрые слова. Принц Чонин, могу ли я просить об одолжении? Совсем не скромном, но безумно важном.       — Попробуйте.       — Уговорите императора Южного Шу окончить войну. Изумрудная долина должна быть наполнена звуками птиц, а не предсмертными стонами умирающих воинов.       Лу Хань, молча наблюдавший за разговором, резким движением раскрыл веер и спрятал восхищённую улыбку, качая головой. Бэкхён отважился на смелый шаг, но понравится ли Чанёлю, что за его спиной пытаются решать вопросы государственной важности? В своё время Лу Хань был лишён права даже обсуждать подобные темы с покойным супругом. Удастся ли находчивому омеге сохранить мир не только в стране, но и семье?       — В свете сложившихся событий... сделаю всё возможное. Как следующему императору, мне стоит задуматься о будущем уже сейчас. Мои дети заслуживают видеть Изумрудную долину во всём её великолепии. Вы согласны со мной, принц Кёнсу?       Северный принц сузил глаза, заметив в ответном взгляде нотки озорства и мечтательной надежды. Вопрос не сбил с толку, но заставил щёки предательски покраснеть. Кёнсу знал, что любимый не хотел смутить, он чувствовал, что альфа переполнен яркими образами и эмоциями относительно их теперь уже реального будущего. Тихий смешок Бэкхёна, который всё понял, вывел из задумчивости и ускорил ответ, пропитанный теми же радужными желаниями.       — Согласен. Мне бы тоже было приятно гулять с детьми на травянистом островке безмятежности.       — Сожалею, но мне пора возвращаться к оставленному войску для дальнейшего инструктажа. Желаю вам скорейшего выздоровления, Великий господин. Принц Кёнсу, вас не затруднит проводить меня?       — Бэкхён, вы позволите оставить вас ненадолго?       — Прошу, не торопитесь. Император вскоре возвратится, и Лэй прибудет с минуты на минуту. Ступайте.       Поклонившись, принцы Севера и Юга вышли в коридор. Бэкхён лишь заметил, как Чонин на пару секунд прикоснулся к руке Кёнсу, прежде чем дверь закрыли, оставляя наедине со старшим омегой. Вздохнув, Лу Хань опустился на край кровати, сложил веер и устремил изучающий взгляд на супруга сына, что вздрогнул и опустил взгляд в покрывало. Реакция позабавила, и старший, улыбнувшись, отбросил упавшие на милое лицо волосы, чтобы наблюдать за истинными эмоциями истинной любви.       — Чего же ты так испугался, милый мальчик? Совсем недавно ты предлагал Южному Шу прекратить войну, а теперь вдруг стушевался?       — Мне... стыдно, господин. Из-за меня жизнь Чанёля продолжится не по воле долга перед отцом и страной. Я вмешался и расстроил все договорённости. Это невероятно эгоистично.       — Бэкхён, выходит, что и мне не чужды эгоистичные мысли, ведь я благодарил Небеса о том, что злой рок в виде отравленного юэбина настиг не моего сына. Однако, это не уберегло от картин безумного страдания, которые поглотили Чанёля и не отпускали до того момента, пока ты не вернулся к нам. Никто не мог предвидеть то, что произошло. Ни вчера, ни тогда, когда истинные чувства проснулись, ни во время вашей первой встречи.       — Вы... недовольны тем, что... супругом Чанёля стал простой придворный?       Сжав руки на шёлковой ткани, Бэкхён осмелился посмотреть на Лу Ханя. В усталых глазах на миг застыло прекрасное прошлое, на губах отпечаталась грустная улыбка, но через мгновение старший омега мягко сжал руку младшего, поселив во взгляде твёрдую уверенность в собственном решении.       — Хоть мои слова и не важны, в свете того, что Чанёль уже совершил, скажу лишь одно: тот милый мальчик из прошлого, что я знал, вырос в доброго, смелого и благородного омегу с сильным характером. Впереди ждут года, наполненные светом и тьмой, и только тебе решать, коих будет больше. Главное, не теряй душевного света и не позволяй творить раздор сердцу и разуму. Что же до моего недовольства... Уверен, лучшей пары для Чанёля не найти ни в одном из четырёх царств. Я бы сказал это, даже не будь вы истинными, Бэкхён.       — Мне не хватит целой жизни, чтобы выразить свою благодарность, господин. Обещаю, что буду усердно трудиться, чтобы выглядеть достойным Великого хуан-ди и не опозорить императорскую семью. Могу ли я надеяться на вашу помощь в моменты незнания?       — Можешь. Думается, принц Кёнсу с удовольствием задержится и составит компанию.       — Премного благодарен.       — Мне распорядиться о подготовке ванной? Позвать слуг или с Лэем будет спокойнее?       — Да, я ужасно соскучился по воде. Лэй мне поможет. Спасибо.       Склонив голову, Бэкхён получил ответную улыбку и тёплый взгляд. Оставшись в одиночестве, растревоженный водоворотом самых разных эмоций, он погрузился в лёгкую дремоту, но очень скоро был прерван вернувшимся сопровождающим, принёсшим несколько самых лучших ханьфу, коробку с украшениями и принадлежности для рисования.       Вернувшийся император застал супруга за созданием очередного рисунка. Тонкие пальцы неспешно выписывали плавные черты мифического существа, распахнувшего пасть и извергавшего огонь. Подняв голову, Бэкхён улыбнулся, отложил кисть и убрал в сторону деревянный столик, после чего провёл ладонью по кровати, приглашая присоединиться. Оказавшись в любимых объятиях, омега прижался к широкой груди, купаясь в потоках тепла и живительной силы, робко отвечая на поцелуи, по прежнему сдержанные, хранившие вчерашнее обещание.       — Лекарь Бэй осмотрел меня и сообщил, что вечером можно совершить небольшую прогулку. Я бы вышел в сад, ведь ночь обещает красавицу-луну.       — Ты читаешь мои мысли. С этим небесным светилом связано столько воспоминаний.       — Чанёль, ты так и не рассказал мне...       — Расскажу, когда на Западный Мин опустятся первые сумерки. Потерпи ещё немного.       В ответ лишь забавно фыркнули, уткнулись носом в плечо и хранили молчание два утренних часа, прописанных лекарем. Тишина не была напряжённой, ведь за супругов говорила истинность, яркими всполохами переливаясь в сердцах, бьющихся в один такт. Самые потаённые мысли и мечтания всплывали на поверхности сознания, когда-то погребённые под тяжестью долга и жестоких запретов. Их хотелось воплотить сию минуту, однако оба понимали, что спешить нет нужды, ведь самое главное уже сделано.       Когда цикады запели громче обычного, а с южных гор потянуло ветреной прохладой, император и Великий господин медленно двигались по тропинке, ведущей на самую высокую точку сада. Бэкхён прекрасно знал, куда его ведут, отвлекая на разговоры о необходимости посадить неподалёку многолетние кустарники сирени. Пульс участился по мере приближения к месту, которое скрывало самые лучшие моменты жизни. Ожидая увидеть заброшенный уголок, он потерял дар речи в момент, когда Лунная беседка предстала в привычном сказочном облике.       — Чанёль, должно быть, бедные слуги еле держатся на ногах от усталости после проделанной работы. Невероятно! Ты... решил вернуть беседку к жизни?       — Да, мой пряничный омега. Мне больше нет нужды скрывать ото всех свои истинные чувства. С грустью покончено, ведь теперь я ожидаю слышать звуки гу-чжэна каждый вечер. Сыграешь? Он давно ждёт тебя.       Опёршись на руку императора, Бэкхён поднялся по ступенькам и оглядел уютное место. Чайный столик с подушками, музыкальный инструмент по центру и брошенный свиток, так и не подаренный в день расставания, всколыхнули воспоминания. Наклонившись, омега поднял рисунок, развернул, залюбовался изображённым персиковым деревом и драконом, и затем протянул Чанёлю.       — Мне кажется, он достоин занять особенное место в коллекции.       — Непременно займёт, ведь на нём ты отразил наше будущее.       Кивнув в согласии, Бэкхён устроился на подушках перед гу-чжэном. Вернув струны к жизни несколькими движениями, он вдруг погрустнел и обратил на супруга извиняющийся взгляд.       — Прости за тот раз. Я не смог отказать Цзы Тао в просьбе взглянуть на рисунок. Надеюсь, с ним сейчас всё в порядке.       Вернувшись к игре, омега не заметил, что император опустился на подушки около чайного столика чересчур грузно, будто подкошенный. Чанёль понимал, что сейчас не подходящее время для тяжёлого разговора, однако он не хотел держать истинного в неведении.       — Мне бесконечно жаль сообщать тебе это, Бэкхён. Цзы Тао погиб от руки заговорщика.       Гу-чжэн издал слишком надломленный звук, повинуясь дрогнувшим рукам. Одинокая слезинка стремительно скатилась по щеке и сорвалась вниз, исчезая в складках ханьфу. Когда порыв ветра стих, Бэкхён вновь продолжил игру, храня скорбь в уголках изогнутых губ. Чанёль внимательно следил за эмоциями супруга, не позволяя чувству ревности завладеть разумом, ведь он понимал: страдают не по любимому, а по доброму другу. В этом они были одинаковыми.       — Цзы Тао не заслужил такой судьбы. Это проклятая война и дворцовые заговоры! Чанёль... Я совершил неподобающий поступок, прося принца Юга об окончании распрей. Ты вправе наказать меня, но... скажи, может ли Западный Мин тоже спрятать меч в ножны?       Застыв в напряжённом ожидании, омега с удивлением заметил, что в облике любимого нет и тени недовольства или осуждения. Великий хуан-ди смотрел на Великого господина добрым взглядом, искрящимся восхищением. Их прервали для того, чтобы принести чай и юэбины. Присоединившись и начав разливать душистый напиток, Бэкхён издал сдавленный возглас, заметив, какие именно это были пряники.       — Вот за это мне, действительно, стоит наказать тебя, Бэкхён. Побег принца Севера лишь сильнее разжёг бы конфликт. О чём же вы думали, безрассудные омеги?       — Об истинной любви и невыносимом желании быть с тем, кто дороже жизни. Как ты узнал?       — Благодаря Гэну. Малыш наткнулся на пряники, сбежав на императорскую кухню. Очевидно, вы хорошо постарались, ведь он слопал несколько штук, прежде чем наткнулся на спрятанное послание. Принц Кёнсу уже успел выслушать мои нравоучения.       — Я тоже готов, всем сердцем, Великий хуан-ди.       Выйдя из-за стола, омега сделал пару шагов и опустился на колени перед супругом, рассыпая по полу волны жидкого шёлка. Однако вместо резких слов он услышал шумный выдох, а спустя мгновение его притянули в жаркие объятия, усаживая на колени словно маленького ребёнка. Губы Бэкхёна накрыли в чувственном поцелуе, долгом, балансирующем на границе дозволенного. Сильные руки блуждали по ткани, ощущая трепетное тело, которое отпускал страх, отдавая на волю новым неизведанным желаниям. Властные прикосновения губ отпечатались на шее влажной дорожкой, завершив путешествие на знаке принадлежности. Вслушиваясь в хриплое дыхание супруга, Чанёль нашёл в себе силы остановиться, помня о том, что истинный не до конца окреп. Оставив на влажном лбу последний поцелуй, альфа отстранился и заглянул в мерцающие глаза, отражавшие любовь и преданность.       — Бэкхён, послушай меня. Поступки, о коих я узнал от тебя и других людей, несомненно благородны и чисты. В них нет зла, они не несут несчастья. Решиться на них диктовало лишь добро, которым наполнено твоё сердце. Однако, не всегда есть возможность предугадать последствия, что повлекут за собой хорошие деяния. Сейчас нам повезло: принц Шу не разгневался на предложение о мире, побег не удался, ты остался жив. Пойми, мой пряничный омега: в другой раз всё может закончиться плачевно. Прошу, Бэкхён, впредь всегда советуйся со мной, прежде чем изменить течение истории. Клянусь, я всегда выслушаю, пойму и приму правильное решение как правитель страны, которая заслуживает процветать. Не бойся меня, ведь я знаю, что твой разум желает для Западного Мин того же.       Счастливая улыбка озарила Лунную беседку. Бэкхён был рад тому, что император не гневается, а лишь переживает за судьбу истинного. Притянув руку альфы, омега оставил на тыльной стороне благодарный поцелуй, ощущая как в душе разливается долгожданное спокойствие. Он был уверен: что бы не произошло дальше, они с Чанёлем смогут найти выход из непростых ситуаций, основываясь на доверии и взаимопонимании.       — Спасибо, Чанёль. Я клянусь, что никогда не разочарую тебя. Обещаю как Великий господин, что не оставлю в минуты тяжёлых раздумий. Не опозорю неправильным словом или неподобающим поведением. Буду достойным супругом, способным превратить дворец в райский уголок и... подарить столько детей, сколько пожелает Великий хуан-ди.       На последних словах Бэкхён зарделся, перехватил озорной взгляд и, окончательно оробев, спрятал лицо на груди супруга. Сердце истинного билось частыми ударами, показывая, что искренние слова оценили и никогда не забудут. Позабытый чай успел остыть, однако они были не прочь испить холодной воды, чтобы успокоить ураган эмоций.       — Спасибо, Бэкхён. Я люблю тебя, и буду любить всегда, что бы ни случилось.       — Я тоже люблю тебя, мой маленький принц, выросший в достойного правителя.       — Эти юэбины... расскажешь мне, с чем они? Я так и не научился разбираться в начинках.       — Расскажу. У нас впереди целая жизнь. Обязательно научишься.