Сказания Лунного юэбина

      Вечером Лу Хань и Кёнсу собрались за ужином, составив друг другу компанию. Малыш Гэн давно спал, Чанёль проводил важное совещание, а Бэкхён остался дома, готовя подарок для Цзы Тао, что в скором времени должен был отправиться в Северное Цао с инспекторской проверкой.       — Вы уже успели освоиться во дворце, Кёнсу?       — Да, Бэкхён провёл меня по всем уголкам. Благодарю, что милостиво включили его в состав свиты, Великий господин.       — Благодарите императора.       — У омеги острый ум и живой характер. Кто его родители?       — Папа Бэкхёна умер, а отец является придворным сластником. Он известен на всю страну приготовлением превосходных юэбинов.       — Могу ли я попробовать их?       Сделав глоток фруктового чая, Лу Хань натянуто улыбнулся, не имея возможности разделить с принцем его желание. Словно прочитав мысли Великого господина, Кёнсу оглядел стол, на котором стоял лишь чайный сервиз, и вспомнил слова младшего брата императора, что закрались в сознание, возродив интерес.       — Мой сын перестал жаловать сладости.       — Поэтому запрещает провести детский праздник?       — Проказник Гэн успел вам пожаловаться?       — Принц лишь хочет видеть улыбку на лице старшего брата. Мне кажется, что это благородное желание.       — А вы, Кёнсу? Желали бы?       Принц не испугался откровенного вопроса с подвохом. Великий господин переживал за сына, имея право знать истинные чувства омеги к будущему мужу. Погладив пальцем ободок чашки, Кёнсу на мгновение задумался, пытаясь подобрать слова, способные верно выразить ответные эмоции.       — Да, разумом, но не сердцем. Увы, оно не стало биться чаще.       Вздохнув, Лу Хань пристально посмотрел на принце Севера. Взгляд того на мгновение устремился в сторону южных гор, величественных и хорошо различимых даже в вечерних сумерках. Губы изогнулись в мечтательной улыбке, а ладонь скользнула к сердцу, задержавшись на время. Великий господин видел, что мыслями омега не здесь, а с тем, кому судьба не позволяет быть вместе.       — Наверное, мне следует принять ваше решение, ведь… Чанёль ответил бы точно так же.       — Похоже, у нас с императором есть одинаковые причины, по которым любовь не сможет стать хранителем вынужденного брака. Мои мысли верны?       Мягкий голос принца рождал успокоение. Великому господину казалось, что омеге можно доверять, приоткрыв завесу тайны, скрывающую прошлое Чанёля. Полные губы дрогнули в доброй улыбке, когда Лу Хань расслабленно вздохнул, разлил остатки душистого чая и сжал чашку ладонями, грея замёрзшие руки.       — Любовь не посещала меня до самого брака, поэтому муки этого чувства мне не знакомы. Чанёлю повезло меньше, ведь он встретил омегу, пленившего сердце, когда был маленьким… Гуляя по саду, вы, верно, наткнулись на заколоченную беседку?       — Принц Гэн сказал, что там хранится что-то ценное для императора.       — Он прав. Вещи, напоминающие Чанёлю о том омеге и днях, когда они были вместе.       Великий господин осёкся, чувствуя, что более не имеет права говорить о нелёгкой судьбе сына. Золотые украшения в причёске жалобно звякнули, когда он склонил голову, скрывая печаль от чужих глаз, но уже через мгновение омега устремил на Кёнсу поражённый взгляд, услышав откровенную речь.       — Мне знакома эта боль. Она обжигает душу всякий раз, когда вижу пионы.       — Вы ведь тоже... успели подарить кому-то своё сердце?       — Успел, когда исполнилось лишь десять лет.       Чай остыл, руки Лу Ханя снова замёрзли, и он спрятал их в рукавах халата. Принц не захотел продолжать разговор, начиная испытывать тоску о прошлом. Болезненная тема исчерпала себя и не нуждалась в неловких уточнениях. Шум в коридоре, ведущем из тронного зала, возвестил о том, что совещание закончилось.       — Великий господин, милостиво благодарю за беседу.       — Доброй вам ночи, принц Кёнсу.       Поклонившись, омега покинул Лу Ханя и отправился в покои. Легко ступая по ковру багряного цвета, ощущая облегчение от того, что рядом нет назойливых слуг, которых он повелел распустить, Кёнсу раздумывал о словах Великого господина, что не могли не расстроить. Значит, император уже давно отдал своё сердце и поэтому всеми силами старался забыть любимого, дабы исполнить долг перед страной. Горькая усмешка скривила губы принца, когда он миновал тронный зал, провожаемый взглядами хмурых стражников. Кёнсу давно осознал, что невозможно стереть из памяти человека, которому дал обещание всегда быть вместе.       Пройдя по длинному коридору и завернув за угол, омега резко остановился, прикрыл рот ладонью, подождал, когда спустя пять минут одинокие шаги Чанёля стихнут, и лишь тогда оторвался от стены. Оглядевшись, принц приблизился к картине белоснежного лотоса, что по его просьбе разместили в парадном зале. Протянув руку, Кёнсу с трепетом прикоснулся к цветку, копируя альфу, что делал точно так же несколько мгновений назад, всматриваясь нежным взглядом в живое изображение.       — Кто же тот омега, по которому вы так сильно грустите, император?       Ветреным утром следующего дня Чанёль наблюдал за тем, как небольшой отряд военных под командованием сына генерала Хуана совершает последние приготовления к отправке в столицу Северного царства. Цзы Тао получил задание провести инспекторскую проверку в гарнизонах, расположенных в столице и на границах с территорией, завоёванной южанами.       Сохраняя показное безразличие, альфа, переговариваясь с советниками, бросал косые взгляды в сторону воинов, всякий раз выискивая их командира, что стоял в отдалении от шумной толпы. Цзы Тао разговаривал с женихом, пришедшим проводить в далёкий путь и вручить пояс-оберег, расшитый иероглифами, дарующими силу и волю к жизни. Бэкхён выглядел взволнованным, но когда его взяли за руку, успокоился, рисуя на зардевшемся лице лёгкую улыбку. Нахмурившись, Чанёль отвернулся и продолжил слушать высшего советника по юридическим вопросам, разъяснявшего новый закон о налогообложении крестьян.       Немного погодя отряд доложил генералу Хуану о готовности и покинул гарнизон дворца. Смотря вслед уезжающему Цзы Тао, император отвлёкся, мысленно возвращаясь к недавней неофициальной беседе с другом. Они обсуждали, каким образом покончить с затянувшейся войной, и инспектор, недовольный решением Чанёля заключить временное перемирие на десять лет, в сердцах заявил, что альфа необоснованно медлит как в государственных делах, так и в личной жизни.       Цзы Тао не побоялся укорить Чанёля, что если бы он действительно захотел сделать Бэкхёна своим, то уже давно использовал власть над законами, размыв статусные рамки. После того неприятного разговора альфа утвердил проведение проверки, отсылая Цзы Тао из царства на неопределённый срок, дабы разобраться с мятежными мыслями, требующими совершить поступки, не достойные императора.       — Великий хуан-ди, что вы можете сказать по увеличению налога до двадцати процентов?       — Подобные рассуждения не следует вести на улице, советник Тай. Вам стоит обратиться к философским учениям, чтобы определить размер, выгодный двум сторонам.       Неодобрительно покачав головой, Чанёль направился обратно в личный кабинет, не замечая проницательного взгляда больших глаз, следящего за ним. Принц Кёнсу поднялся раньше обычного, чтобы ещё раз обойти дворец в попытке найти нечто, указывающее на тайную любовь императора. К сожалению, ничего, кроме небольшого сундука, стоящего на отдельном столике в библиотеке, не вызвало в нём подозрений, однако тот оказался заперт, вгоняя омегу в уныние.       Принц воспрянул духом, стоило только заметить неоднозначный интерес Чанёля к помолвленной паре, что так трогательно прощалась. Сдерживая улыбку, Кёнсу присел на мраморную скамью, с которой открывался прекрасный обзор на дворцовую площадь. В голове постепенно складывалась яркая картина из обрывков услышанных фраз, запечатлённых сцен и собственных наблюдений, пробуждая в душе нестерпимое желание добраться до истины.       — Куда уехали эти взрослые дяди?       К омеге подошёл принц Гэн, который вновь сбежал от Минсока. Ребёнок оглядел тихую площадь, заметил Бэкхёна, что направлялся к ним, и слегка покраснел, опуская взгляд в землю. Кёнсу позабавился над милой реакцией альфочки на придворного, что ненароком успел пленить невинное сердечко.       — Они отправились в Северное царство.       — Зачем?       — Им поручено важное задание.       — Оно опасное?       — Хочется верить, что нет.       — Вот почему старший братик сегодня совсем не улыбается! Он боится, что кто-нибудь из дяденек умрёт! Но ведь не умрёт же?       Кёнсу вздохнул, сожалея о том, что придётся сказать неправду. Никто не знал, чего стоило ожидать от южан после нескольких месяцев напряжённого затишья. Омега надеялся, что оно продлится как можно дольше, однако разум твердил об обратном.       — Конечно, нет, принц Гэн. Вам не о чем печалиться.       — Но как же старший братик?       — Давайте преподнесём вашему брату подарок, изготовленный своими руками. Думаю, что он мигом возвратит весёлое настроение.       — О каком подарке вы ведёте речь, принц Кёнсу?       Остановившись около принцев, Бэкхён поклонился Гэну и посмотрел на омегу, не замечая подвоха в больших глазах. Улыбнувшись, Кёнсу взял Гэна за руку, двинулся по площади в сторону дворца и жестом пригласил придворного следовать за ними.       — О подарке для императора. Скажите, что способно заставить Сына Неба испытать радостные эмоции? Возможно, мы могли бы сочинить небольшое стихотворение?       Остановившись, Кёнсу начал следить за омегой, что прикусил губу и быстрым движением поправил жемчужную заколку, выпустившую на свободу несколько прядей. Для него всё вдруг стало очевидно, убивая желание игры и рождая потребность поделиться схожими мучительными чувствами.       — Будет лучше что-нибудь нарисовать. Императору нравится живопись.       — В таком случае, вы нам поможете? Мы не обойдёмся без вашего таланта.       — Как вам будет угодно.       — Принц Гэн, вы рады?       — Очень рад!       С наступлением вечера компания собралась в покоях Кёнсу. Бэкхён принёс принадлежности для рисования, тщательно размешал тушь, выбрал кисти нужной толщины и разложил на бронзовом столике горизонтальный свиток бумаги. Они долго решали, кого будут изображать, в итоге остановившись на чёрном драконе Сюань-луне и огненном фениксе, что парил рядом. Следуя забавным пожеланиям Гэна относительно формы чешуи и количеству перьев в хвосте, Бэкхён постепенно создавал очередной шедевр, погрузившись в работу.       Спустя час принц Гэн благополучно заснул, сжимая в правой руке кусочек чёрной туши, которой Бэкхён дорисовывал заднюю лапу дракона. Улыбнувшись забавной картине, омега обернулся к принцу, что сидел около открытого окна, вышивая шёлковыми нитями изысканный рисунок золотистых карпов, плещущихся в пруду среди белых кувшинок. Заметив, что на него смотрят, Кёнсу оторвался от занятия, воткнул иголку в шёлковую ткань, набросил на плечи кроличью накидку, чувствуя усилившуюся вечернюю прохладу, и подошёл к Бэкхёну, присаживаясь за столик.       — У вас чудно получается. Мне кажется, или дракон и вправду хочет прикоснуться лапой к фениксу?       — Это так, ведь у картины романтичный сюжет.       — Он повествует о том, что мифические создания влюблены, но не могут быть вместе?       — Верно.       Склонив голову, Кёнсу оглядел сосредоточенного Бэкхёна, что перешёл от лапы к длинному хвосту. Внутри него боролись воспитание и потребность поговорить о том, что устал хранить в одиночку. Мог ли он довериться придворному? Не обманулся ли благочестивым образом и добрыми поступками? Не предаст ли Бэкхён, донеся императору слова Кёнсу, несущие тайну?       — Бэкхён, вы когда-нибудь слышали легенду о Третьей стране?       Стиснув пальцами ткань ханьфу, принц задержал дыхание, ожидая услышать ответ. На него взглянули с непониманием и заинтересованностью, отложили кисть и на время прервали работу, всецело обращаясь в зрение и слух.       — Нет. Где она находится?       — Её не существует на самом деле. Она лишь плод воображения влюблённых, что при жизни не могут быть вместе.       Придворный напрягся, различая в словах принца безутешную грусть. В душу закралось подозрение, что Кёнсу намекал на их с Чанёлем связь, однако рассеянный взгляд говорил об обратном: ему раскрыли себя.       — Наверное, там царит вечная весна?       — Вы правы. Мне бы хотелось увидеть её однажды, почувствовать её ласковое дыхание и остаться там навечно.       Мимолётная улыбка расцвела на бледном лице принца, но быстро угасла, когда он, вздохнув, поднялся и вернулся к вышивке, не обращая внимания на дрожащие пальцы. Кёнсу ждал, что на душевный крик откликнутся, следя боковым зрением за притихшим придворным. Бэкхён о чём-то глубоко задумался, взял кисть и занёс над тушью, не спеша окунать. Родившиеся спустя мгновение слова звучали глухо, но уверенно, без тени сожаления.       — Если в этой стране на самом деле нет никаких запретов для любви, то… мне бы тоже хотелось побывать там.       Бэкхён прислушался к напряжённой тишине, повисшей в покоях. Пальцы дрожали, поэтому он отложил кисть, чтобы не испортить рисунок неверным мазком. Набравшись храбрости, придворный повернулся к принцу, что забыл о вышивке и просто сидел, всматриваясь в выражение лучистых глаз. Они были наполнены отчаянием, Кёнсу смотрел, словно в зеркало, видя в Бэкхёне себя, борющегося с судьбой и почти потерявшего надежду. Ему тоже открылись, желая разделить запретные мысли, о которых никто не должен был знать.       — Бэкхён, могу я спросить вас об одной вещи?       — Можете.       — Вы любили посещать Лунную беседку, когда были маленьким?       — Да.       — Её ведь построили для императора, чтобы он мог наблюдать за полной луной и пить чай с юэбинами?       — Верно.       — У вас не возникло желания узнать, почему беседку вдруг заколотили?       Мягко улыбнувшись, Кёнсу заметил как омега вздрогнул, услышав дерзкое предложение. Конечно, Бэкхён был в недоумении при виде беседки, однако никто, кроме самого Чанёля, не объяснит смысл поступка. Иного выхода как поговорить с императором лично, придворный не видел, но для этого требовалась невероятная смелость.       — Мне сложно дать ответ на этот вопрос.       Нахмурившись, Бэкхён разорвал зрительный контакт и вернулся к рисунку, очерчивая контур драконьего хвоста. Он не был готов отвечать на намёки о любви, хоть и знал, что принц бередит душу не специально. Мгновение спустя Кёнсу подтвердил его мысль, смотря на пяльцы и медленно пропуская нить сквозь шёлковую ткань.       — Простите за назойливость, Бэкхён. Во дворце Северной столицы вокруг не было никого, с кем я мог бы поговорить. Слуги и сопровождающие докладывали отцу о каждом моём шаге, после того, как он узнал, что между мной и старшим сыном злейшего врага зародились чувства.       Всё же Бэкхён испортил идеальную плавность линии, поражённый услышанным. Глаза не обманули в тот день, когда принц появился во дворце, погружённый в тяжёлые думы. Кёнсу любил и, как Чанёль, оказался заложником жестоких обстоятельств.       — Возможно, мне известен альфа, поселившийся в вашем сердце?       — Давайте обойдёмся без лишних имён. Идёт война, а у стен есть уши.       — Вынужден согласиться.       — Она могла бы завершиться, не соверши мой отец необдуманный поступок. Он нарушил данное три года назад обещание обручить меня и моего возлюбленного. Разорвал брачные договорённости и объявил, что заключит их с Западным царством, не задумываясь, что мой любимый будет мстить, но не ему, а императору Мин.       — Мы должны помешать этому осуществиться!       Опомнившись, Бэкхён накрыл рот ладонью, стушевавшись под понимающим взглядом принца. Он только что выдал истинное отношение к Чанёлю, как всегда не сумев совладать с эмоциями. Маленький Гэн что-то недовольно пробурчал, почесал кончик носа и вздохнул, оставляя на коже чёрные разводы.       — Нужно помочь царствам прекратить бессмысленно воевать, Бэкхён. На кону стоят жизни дорогих нам людей.       — Мы всего лишь бесправные омеги, принц Кёнсу.       — Бесправные, но обладающие хитростью и умом.       Усмехнувшись, Кёнсу оглядел вышивку и продолжил создавать картину, сосредоточившись на аккуратности стежков, что заполняли цветом лепесток белоснежной кувшинки. Бэкхён не сводил с принца заинтригованного взгляда, забывая о собственном незаконченном рисунке.       — Ваш любимый, он… действительно, способен на многое?       — Не знаю, к счастью ли или к сожалению. В последнем письме он говорил, что, невзирая на волю императоров, похитит меня, однако что-то помешало осуществить задуманное.       — Что же теперь?       — Самый верный способ расстроить свадьбу — сделать так, чтобы один из женихов исчез. Вы поможете мне сбежать, Бэкхён? Это рисковая затея, и в случае неудачи вас накажут.       — Поверьте, мне нечего терять, кроме своего положения.       — Нам необходимо передать моему любимому послание, в котором говорится, где меня можно будет найти.       — Есть человек, через которого вы поддерживали связь?       — К сожалению, он ненароком выдал себя, и мой отец приговорил его к смерти.       Вздохнув, Кёнсу закончил с лепестком и перешёл к стеблю, меняя белую шёлковую нить на зелёную. Повисла тишина, в которой омеги обдумывали шансы на успех и последствия, что грозили им и государству.       — Каким образом мы передадим послание? Всех людей, покидающих Западный Мин, тщательно обыскивают, а подозрительные бумаги или вещи отбирают.       — В таком случае, необходимо устроить праздник, способный объединить все царства и отвлечь внимание.       — Братик… праздник сладостей… хочу…       Захныкав, принц Гэн зашевелился, резко открыл глаза и уставился на обеспокоенного Бэкхёна, который прикоснулся к плечу, пытаясь разбудить. Вспомнив, почему находится в покоях с омегами, ребёнок сел, протёр заспанное личико и восторженно вскрикнул, увидев получившийся шедевр.       — Как здорово! Дракон и феникс… они словно живые! Большое спасибо!       — Можете отнести подарок прямо сейчас, принц Гэн, но у нас есть условие.       — Какое?       Прикусив кончик указательного пальца, Кёнсу соскочил со стула и подошёл к друзьям, склонив голову набок. Мальчик нетерпеливо сжимал ручками края бумаги, торопясь навестить брата, пока тот не уснул. Бэкхён с опаской заметил в хитром взгляде озорные огоньки, кричащие об интриге.       — Пожалуйста, скажите старшему брату, что если он и впредь желает получать подобные подарки, пусть завтра встретится с человеком, что нарисовал картину. Не забудете?       — Нет.       — Тогда, можете бежать!       Широко улыбнувшись, принц Гэн аккуратно подхватил бумажный лист и заспешил к выходу, спустя мгновение припустив по коридору. Прикрыв за альфочкой дверь, Кёнсу рассмеялся над видом испуганного Бэкхёна, который не понимал, зачем омега сказал такое.       — Как мне расценивать ваши слова?       — Не волнуйтесь, Бэкхён. Принц Гэн, сам того не осознавая, дал нам подсказку. Праздник сладостей способен объединить царства в самое ближайшее время! На него съедутся лучшие сластники и послы, в том числе и мой любимый, который ни за что не упустит возможность увидеться. Нужно лишь выбрать сладость, в мастерстве приготовления которой будут соревноваться участники.       — Лунные юэбины. В них легко передать послание, но… вы предлагаете мне самому уговорить императора разрешить праздник?       — Именно. Никто не справится с этим, Бэкхён. Боюсь, он послушает только вас.       На следующий день Бэкхёну прислали приглашение. Из ослабевших рук выпала роза, которой он пытался украсить причёску, но была тут же подобрана Кёнсу, что сдержал смех и помог придворному. Когда омеги проходили через парадный зал, их взгляды задержались на картине, что вчера подарил маленький Гэн. Она размещалась рядом с лотосом, отличаясь по сюжету и цветовой гамме.       — Мне кажется, что это добрый знак, Бэкхён.       — Не возлагайте на меня больших надежд, принц Кёнсу. Наверное, я ничем не смогу помочь.       — Дайте волю характеру. Думаю, за это вас и полюбили.       Промолчав, придворный проигнорировал многозначительный взгляд принца, медленно выдохнул, ощущая стремительное биение сердца, и вошёл в раскрытые перед ним двери, оставляя Кёнсу дожидаться решения императора. На самом деле, принц был всецело убеждён, что альфа согласится, не устояв перед обворожительным Бэкхёном.       Чанёль был один, взирая на Бэкхёна с высоты императорского трона. Шагнув в зал, омега остановился, опустился на колени и поклонился в пол три положенных раза, прося разрешения обратиться с вопросом. Он не видел, как сильно сжали резные подлокотники трона, борясь с желанием подойти и приподнять кончики тёмных волос, что касались ковровой дорожки. Сын Неба не представлял, почему любимый захотел встретиться с ним после нескольких лет молчания, поэтому ответил согласием на просьбу младшего брата, что ошарашила и, одновременно, разлила в мятежной душе приятное тепло.       — Милостиво прошу Великого хуан-ди выслушать просьбу придворного.       — Что привело вас ко мне, сын сластника Бён Бэкхён?       Услышав глубокий величественный голос, омега вздрогнул и выпрямился, устремляя взгляд на императора. Как же он соскучился по Чанёлю, тому доброму и безмятежному альфочке, что вырос в благородного правителя. Совладав с эмоциями, Бэкхён задержал дыхание, унял робость и заговорил уверенным тоном, смотря в любимые усталые глаза.       — Близится Праздник середины осени, и народ хочет увидеть нечто другое, нежели традиционные гулянья. По договорённости с принцем Кёнсу, мы просим вашего разрешения на проведение Праздника сладостей, Великий хуан-ди.       — Разве вам не известно, что этот праздник находится под запретом?       Бэкхён ощутил волны раздражения и сильной тоски, прозвучавшие в ответных словах любимого. Чанёль не желал говорить на болезненную тему даже с тем, кто являлся истинным источником запрета. Сглотнув тяжёлый ком и приказав сердцу не биться испуганной птицей, омега посмотрел на императора искрящимся взглядом безумца, понимая, что после отчаянных слов его могут сурово наказать.       — Известно, но мне кажется, что… если человек страдает сам, он не будет заставлять страдать других.       Дерзость, на которую безрассудный омега отважился, возымела должный эффект. Император не смог скрыть усмешки, восхитившись смелостью и находчивостью истинного. Желая проверить, как далеко зайдёт Бэкхён и для чего была озвучена просьба, Чанёль встал, спустился по ступеням и прошёл к накрытому чайному столику в центре зала. Опустившись на подушки, он задержал взгляд на придворном, после чего поднял руку и указал на место напротив себя.       — Подобные вопросы не следует обсуждать с воинственным настроением. Прошу, присоединяйтесь к моему столу.       — Благодарю.       Подобрав юбку коричневого ханьфу, омега исполнил просьбу, испытав облегчение от того, что император не выгнал прочь. Однако теперь он искренне не знал, что делать дальше, потому что Чанёль молча разглядывал его, не предпринимая никаких действий. Время шло, и лицо Бэкхёна порозовело от слишком близкого нахождения рядом с любимым, который, по всей видимости, также затеял игру, не называя правил или ограничений.       — Почему вы… ничего не говорите, Великий хуан-ди?       — Однажды один омега сказал, что будет вечно наливать мне чай. Не могу припомнить, кто же это был?       На щеках Бэкхёна расцвели розы, когда он понял, что говорят о нём. Опомнившись, придворный протянул руку к чайнику, налил горячую жидкость, пахнувшую мёдом, в чашку и придвинул к альфе, поклонившись. Сделав то же и для себя, омега не спешил отпивать, наблюдая за паром, что медленно кружил над золотистым чаем.       — Бэкхён, зачем ты пришёл?       Всего одним вопросом император превратил официальную беседу в личный разговор. В память ворвались тщательно сокрытые воспоминания о беседке, гу-чжэне и пылких поцелуях, заставляя сердца истинных биться в одном ритме. Чанёль желал взять Бэкхёна за руку, однако если их увидят, омегу накажут плетью за то, что посмел прикоснуться к императору. Поэтому он лишь ловил взволнованный взгляд выразительных глаз, упиваясь красотой и вдыхая замаскированный аромат, что безуспешно пытались скрыть.       — Чтобы… попросить о празднике. Разреши его.       — Не могу.       — Почему?       В лучистых глазах отразилось непонимание. Спустя мгновение Бэкхён вздрогнул, услышав надломленный голос истинного, уставшего скрывать за двусмысленностью и витиеватыми фразами настоящие чувства.       — Об этом может поведать только Лунная беседка, но она заколочена.       — Зачем ты поступил так жестоко с тем местом, что дорого нам обоим, Чанёль?       Не выдержав внутреннего напряжения, Бэкхён хлопнул ладонью по поверхности стола, забыв о правилах. Он знал, что прямо сейчас ему ничто не угрожает, поэтому требовал ответа, прожигая взглядом помрачневшего истинного, готовящегося к болезненному разговору.       — Мне тяжело находиться там одному. Когда ты сказал, что выходишь замуж, я отдал приказ заколотить её, надеясь, что однажды смогу вновь прийти туда. Вместе с тобой.       — И сладости? Их тоже разлюбил из-за меня?       Чанёль видел, что Бэкхён осуждает его за эгоистичные поступки. Истинность же шептала, что омега винит и себя за те ядовитые слова, брошенные в Лунной беседке два года назад. В том, что их прекрасное прошлое оказалось под запретом, виноваты были оба.       — В твоих глазах я, должно быть, выгляжу глупцом.       — Семья императора — пример стране. Прошу, вспомни об этом и верни всё на круги своя. Не позволяй лишним слухам наполнить столицу.       Бэкхён понял, что совершил первую ошибку, затрагивая тему об обязательствах перед страной. Горечь о прошлом исчезла, глаза императора сверкнули недовольством и холодом. Чанёль замер и попытался сменить гнев на милость, понимая, что любимый говорит правильные слова, не желая задеть. Однако вместо успокоения сердце наполнилось жгучим чувством, отравляющим душу всякий раз, когда перед мысленным взором возникали образы омеги и его жениха.       — Тогда и ты не забывай о том, что между небом и землёй есть много благ. Но на тебя снизойдут лишь те, что я дам. А коих не дам — не вздумай брать у других.       — Тебе известно, что брачные договорённости невозможно отменить, но всё равно продолжаешь на что-то надеяться?       — Моё сердце хранит завет отца, однако в нём живёт и любовь к тебе.       Покачав головой, Бэкхён поразился упорству Чанёля, которым он пытался показать, что всё ещё имеет власть над ним. Омега не знал, как следует поступить в непростой ситуации, дать понять, что не могут отступить от обязательств и, в то же время, продолжают любить. Вспомнив вчерашний разговор с принцем Севера, он решился на последнюю попытку добиться согласия императора. Она имела значение лишь для них, однако положительный исход мог осчастливить другую пару влюблённых и одного маленького ребёнка.       — Чанёль, ты знаешь легенду о Третьей стране?       — Той, где царит вечная весна?       — Знаешь?       — Папа однажды рассказывал мне о ней.       — Мне бы хотелось там побывать.       Облизав пересохшие губы, придворный заметил, как часто вздымается его грудь от лихорадочного дыхания. Ответ истинного расставит всё по своим местам, прояснив их будущее. Меж бровей императора залегла привычная складка, исчезнувшая лишь спустя несколько долгих мгновений. Бэкхён застыл, сжимая пальцы, попадая в плен глубокого властного взгляда.       — Я не знаю, смогу ли управлять страной, не в силах предсказать, как отнесётся двор к изменениям в законах. Мне лишь хочется попросить тебя о встрече в этой стране, Бэкхён. Пусть тот, кто окажется в ней раньше, подождёт другого. Прошу, дай мне такое обещание.       Голос Чанёля звучал вкрадчиво, Бэкхён чувствовал в нём решимость, что пугала и одновременно дарила надежду на то, что в их с императором любовной истории ещё не поставлена точка. Закрыв глаза, Бэкхён прислушался к внутренним ощущениям, кричавшим не противиться и поверить, ответив согласием.       — Желание императора — моё желание.       — В таком случае… праздник сладостей состоится через неделю. Не разочаруйте меня, придворный Бён Бэкхён.