Мой генерал

Я надеялся избежать наказания. Как говорится, надежда умирает последней. Но все умалчивают о том, что она всё-таки умирает. Моя тоже умерла, когда меня выгнали из стаи, перед этим избив до полусмерти. Я не должен был спасать того омегу, у меня не было на это права, он был добычей другой стаи. Но... Его запах, он...он одурманил меня. Меня тянуло к нему. Мне хотелось зарыться носом в его пушистые волосы. Как такое возможно? Я всю жизнь старался следовать правилам, но запах лимона вперемешку с корицей перечеркнул всё к чертям. Может, это и к лучшему. Мне давно следовало начать новую жизнь.

Хосок, тихо шипя от боли, пытался остановить кровь, прижимая к боку какую-то грязную тряпку, которую нашёл дня три назад в соседнем посёлке. Ну и угораздило же его сунуть нос в западную часть леса! Как будто бы он не знал, что там наибольшее скопление стай, где никто не хочет его видеть и все хотят перегрызть ему глотку. Просто забывшись на время, преследуя кролика, он не заметил, как оказался на меченой территории. А там его заметили члены стаи, да к тому же волки. Хосоку был бы пиздец, если бы он не бегал так быстро. Но его всё равно успели укусить за хвост и расцарапать к херам левый бок. Хосок еле ноги унёс. Ещё бы чуть-чуть, и он бы стал ужином для волков. Жуть какая. Поёжившись, Хосок вздрогнул от боли в боку, прикусив губу. Тряпка уже насквозь пропиталась кровью, её можно было выжимать. Он и не знал, что в нём столько крови. А она всё продолжала течь, марая тряпку и его гнёздышко из соломы. Кровь была повсюду. Одежда который день лежала сложенной в уголке, ведь зачем она ему в лесу? Тем более, когда он всё равно обращается, а лису скрывать нечего. Зажимая рваную рану рукой, Хосок почувствовал, как его веки тяжелеют, а сознание мутнеет. Всеми силами пытаясь остаться в сознании, чтобы остановить кровотечение, Хосок всё же теряет сознание, падая на солому, уже влажную от крови. Он даже толком не успел всё объяснить, как его грубо толкают, от чего он падает, потеряв равновесие. Он чувствует пинок по рёбрам, и ещё один. Его бьют по спине, по ногам, в живот, а всё, что он может, так это закрыть голову руками и попытаться сжаться в комок, молясь, чтобы это поскорее закончилось. Следующий толчок под дыхание оказывается настолько болезненным, что он стонет, крепче обхватывая руками голову. А его всё продолжают бить, не щадя, не жалея. Скоро его стоны перерастают в истошные крики, когда над ним попросту начинают издеваться, упиваясь его животным, как бы глупо это не звучало, ужасом. Сейчас он жалеет, что полностью нагой, что не имеет хотя бы какой-то жалкой тряпки, ведь ему нечем прикрыться от этих тварей, которым даже раздевать его не нужно. И плевать, что он альфа. Это их, похоже, не волнует. Чувствуя, как его грубо хватают за волосы, пытаясь их выдрать и больно оттягивая голову назад, он начинает кричать ещё громче и истошне, если это возможно, начинает из последних сил вырываться, но все его попытки пресекают, приложив его виском пару раз об каменный пол. Как жаль, что они сейчас в пещере. От этого только больнее. Его бёдра грубо разводят в стороны, прижимая его за спину, чтобы не дёргался. Почувствовав холодок от ночного ветра между ног, он понял, что ему не спастись. Пока его втрахивали в холодный твёрдый пол, он чувствовал лишь то, как горячие слёзы скатываются по щекам, затекая в рот, чувствовал их солёный привкус, который казался ему горьче полыни, и чувствовал этот грёбанный запах. Даже когда он уже проваливался в темноту, в лёгких всё равно витал запах лимона и корицы, заставляя чувствовать себя ещё хуже, хотя хуже уже некуда. Очнувшись через несколько часов, где-то около полуночи, Хосок тихо простонал от пронзившей бок боли, но с облегчением понял, что кровь остановилась. Чувствуя, что кожа на боку неприятно стянута, он аккуратно прошёлся пальцами по засохшей коричневой корке, морщась от боли. Поскольку кролика он сегодня не поймал, ему придётся идти в посёлок, что у самой кромки леса. Хосок периодически каждые три-четыре дня бегал в близлежащие поселения, если охота оказывалась неудачной. А так бывало довольно часто. Поэтому он ночью выбирался из своей обжитой пещерки и шёл к людям, надеясь найти что-то съедобное. И ему обычно везёт, ведь в этих краях ходит обычай, что хлеб нужно печь на ночь и выставлять его остывать на подоконник, чем Хосок и пользуется. Хоть буханку хлеба он точно сегодня стащит. Заодно поищет какие-то приличные тряпки, чтобы промыть и перевязать рану, а если повезёт, стащит кролика или курицу. От одной мысли об этом во рту скапливается слюна и Хосок тяжело сглатывает и машет головой, отгоняя от себя наваждение. Обратившись, Хосок медленно выбирается из своего укрытия, шатаясь и шипя от ноющей боли в боку. Хоть бы рана не открылась. Тихо крадясь по лесу и стараясь как можно мягче ступать по земле, он прислушивается к ночным звукам леса, что повсюду. Рядом прошмыгнула ящерица, а где-то недалеко, в своей норке, зашуршала чем-то мышь. Вон пролетела сова, взмахивая мощными крыльями и шурша перьями. Довольно безобидные звуки. Вдруг вдалеке завыл волк, от чего Хосок инстинктивно зарычал и прижал уши к макушке, вздрогнув всем телом. Побежав быстрее, он старался как можно быстрее добежать до посёлка, чтобы потом быстро вернуться в своё укрытие. Там безопасно. Вот уже видно первые дома. Хосок даже отсюда чует прекрасный аромат свежеиспечённого хлеба, поглубже втягивая воздух. Подкравшись к дому, он тихо подошёл к окну, оглядываясь по сторонам. Никого. Осторожно стащив буханку хлеба, он быстро исчез, оставив после себя лишь пару следов на траве, которые к утру уже пропадут и станут слишком незаметными для человеческого глаза. Уже свернувшись калачиком в своей пещерке, всё ещё пребывая в шкуре лиса, Хосок мечтал о том, что что-то изменится в его жизни. Ему надоело то, что каждый день похож на предыдущий, что он не живёт, а выживает. Он хочет хотя бы день прожить спокойно, не оборачиваясь постоянно на каждый шорох, боясь, что это конец. Он хочет просто расслабиться. Но не сегодня. Ещё не время.

***

Чонгук не в духе. Чонгук зол. Его войска в очередной раз проиграли на границе. Первую неделю после той ночной резни, в которой выжил лишь Юнги, всё шло хорошо, их войска выигрывали. Но теперь наступила какая-то чёрная полоса. Это уже третье поражение, и Гук готов рвать на себе волосы от бессилия. Мало того, что они проигрывают герцогству, так те ещё и гонца послали, что хотят вести переговоры. Лично с Чонгуком. А это ой как опасно. Чон знал, что герцог Ривальд и его приближенные очень хитрые и коварные люди, которые ничем не брезгуют, поэтому не хотел вести переговоры, да ещё и на границе. С одной стороны, он может показаться Ривальду слабым, но Гук дорожит своей жизнью. Но это всё равно подорвёт его репутацию, если он откажется. Чонгук не знал, что делать, но чаши весов всё усерднее склонялись в сторону переговоров. Кто знает, может, с Ривальдом можно договориться. Голова Гука была забита слишком многими вещами сразу, что он не успевал ни на чём сосредоточиться. Вчерашний бал окончательно испортил ему настроение, ведь столько приглашений в чужую постель Гук до этого за всю жизнь не получал, а здесь за один вечер почти два десятка самоуверенных, кгм, жеребцов предлагали ему разного рода услуги за их ублажение. Как будто Чон какая-то шлюха, а не король. Как они могут быть настолько дерзкими? Как они смеют идти против короля? Как у них язык повернулся такое предлагать? На эти вопросы Чонгук, увы, не знал ответа. Да и не хотел. Посмотрев на часы, что висели над камином, Гук понял, что ему нужно поторопиться. Сегодня наконец свершится то, чего он так долго ждал. Мин Юнги согласился на разговор. Чонгука мучило какое-то странное чувство, как волнение или трепет. Он не понимал, почему. Но, выбросив все ненужные и глупые мысли из головы, Чон быстренько привёл себя в порядок, вылезая из шёлкового халата и надевая белую атласную рубаху, расшитую серебром. То, что нужно. Чонгук не любит броскость. Не любит выделяться. Ему просто нравится чувствовать себя привлекательным, не более. Он не хотел выглядеть, как шлюха, а чувствовать себя подобным образом и подавно. И так из-за вчерашнего ему казалось, что его облили грязью, хотя на нём не было ни пятнышка. Накинув на плечи свою любимую меховую накидку, ведь всё-таки уже зима, холодает, он вышел из покоев, кивнув страже. Те поклонились в ответ, сразу же возвращаясь к своим обязанностям. Дойдя до лекарского крыла, Чонгук спросил у стражников, в какой палате лежит Мин Юнги и попросил одного из них его провести. Медленно шагая за стражником и рассматривая его широкую спину в доспехах, Чон думал, пойдут ли они ему. Ему ведь скоро на границу ехать, на переговоры, которые могут кончиться не пойми чем. -Мы пришли, Ваше Величество. - склонил голову мужчина. - Вторая дверь справа. Поблагодарив стражника, Чонгук подошёл к нужной двери, замерев. Пальцы сжимали холодную железную ручку, а в голове у Гука творился хаос. Поглубже вдохнув, ведь не пристало королю вести себя как трусу, он решительно открыл дверь, заходя внутрь. Юнги стоял у окна, с грустью смотря за горизонт. Как же ему хотелось вернуться назад, на границу, где идут бои, помочь своим сослуживцам. Но... Солнце ярко светило, хоть и не грело, а снега всё ещё не было. А жаль. Юнги нравился снег. Особенно, когда его было много. Вдруг сзади тихо хлопнула дверь, от чего Юнги вздрогнул, резко оборачиваясь. Перед ним стоял молодой парень, в белой рубахе и с уверенным взглядом. Не нужно было долго думать, кто это, ведь обруч с рубином в каштановых волосах прямо кричал о том, кто его обладатель. Король. Перед ним король. Юнги стоял, растерянно хлопая глазами, даже забыв о формальностях, типа приветствия и поклона. Он просто стоял и вдыхал терпкий аромат гвоздики с мятой, позабыв обо всём. Он бы стоял так вечно. Просто наслаждаясь моментом. Но его мечты нагло прервали. -Меня зовут Чон Чонгук. - сказал он, подходя ближе и усаживаясь на стул. - И я не понимаю, почему вы молчите, генерал-лейтенант. Вам нечего мне сказать? - изящно выгнул бровь Чонгук, складывая руки на коленях, что противоречило его образу, ведь по-хорошему, он должен был скрестить их на груди, чтобы выглядеть внушительнее. -Нет, конечно, Ваше Величество. - пробормотал Юнги, запоздало поклонившись. - Просто я не знаю, что именно должен рассказать. - продолжал мяться у окна он, нервно закусывая губу. Чонгук с некоторым уважением смотрел сейчас на стоящего перед ним человека, ведь во дворце каждый хотя бы что-то слышал о Мин Юнги, о самом младшем генерале-лейтенанте за последние двести с лишним лет, которого тренировал сам Чан Инсо. Гук рассматривал стоящего перед ним мужчину, недоумевая, как этот человек мог выдержать семь лет в армии. Чёрные волосы лишь подчёркивали бледность Юнги, а мешки под глазами были почти такими же тёмными, как и волосы. Он вообще казался слишком бледным в серой больничной одежде, которая висела на нём, как на вешалке. Острые ключицы выпирали из ворота рубашки, и Чону показалось, что об них можно порезаться. Болезненная худоба делала Юнги похожим на живой труп. Болезнь истощила его, а шрам на спине ещё полностью не зажил, постоянно отдаваясь глухой режущей болью в спине. -Расскажите мне о том, что произошло той ночью, когда умер Чан Инсо. Имя почти что отца больно резануло Юнги по ушам, отдаваясь тупой болью в висках. Схватившись за подоконник, чтобы не осесть на пол, он стал тяжело дышать, не в силах опять вспоминать о смерти родного человека. Всё время, проведённое здесь, Юнги упорно запихивал это в глубь подсознания, не желая думать об этом, а здесь его просто ткнули носом в факт, что Инсо нет. Что он умер. На языке расползался горький привкус утраты, а какие-либо слова застряли в глотке. -Я... Я не... - начал говорить тихо Юнги сдавленным голосом, стараясь не разрыдаться перед королём. - Я не хочу это вспоминать. -Но этого хочу я. Меня не интересуют ваши проблемы. Возьмите себя в руки. Вы же генерал-лейтенант, а не маленький мальчик. - раздражённо отрезал Гук, которому уже надоела тишина. - У вас есть долг перед страной, так выполняйте его. Ваши слова могут помочь нам в войне. Неужели вы хотите, чтобы наши соотечественники погибали ни за что в нечестом бою. Соберитесь, в конце-концов.

Слушая его тогда, Юнги понял, что их пути совершенно разные. Он - король, а Юнги есть никто. Для него превыше всего честь, долг и страна, для Юнги же - собственная жизнь. И рубин в чужих волосах упорно напоминал Юнги об этом, полыхая на солнце. Как их лагерь в ту ночь.