Шаг влево, шаг вправо - расстрел!

      …Никто из тех, кто ощутил в своей Искре боль после смерти девушки, не мог толком понять, что случилось. Но каждый думал по-своему о самом худшем… И в конце концов, вывод у всех был одинаков: случилось что-то ужасное и непоправимое. А потом они искали её. Искали долго, очень долго. Но, увы, их поиски были тщетны: ни автоботы, у которых сохранились координаты последнего открытого моста, не смогли найти Маднесс; ни Нокаут, который объездил вдоль и поперёк всё, что мог и не мог; ни Мегатрон с Саундвейвом, работающие, по сути, вместе, но в то же время и раздельно. Оптимус, вернув себе память, смог вновь возложить на себя те свои обязанности, которые в его отсутствие распределили между собой члены команды алозначных, но мысль о том, что он виновен в исчезновении Алеи, которая сыграла немаловажную роль в спасении Прайма, не оставляла его ни на миг. Он не знал, что делать: Искра сжималась под толстой бронёй, требовала сиюминутного появления девушки, ставшей родной, требовала её смеха, улыбок, комичного возмущения и разговоров. Оптимус готов был простить Ал любую из её шалостей – новую или старую, лишь бы только она вернулась на базу и рассказала, где всё это время была. Рассказала… Да. За разговоры с Маднесс можно было продать Юникрону Искру, ведь именно в них можно было раскрыть свои чувства, свои переживания, свои мысли. Снять на время груз руководства командой и вспомнить, что ты тоже живой. Что ты тоже жаждешь внимания и заботы… До Мегатрона осознание того, что случилось, пришло сразу – он не тешил себя мыслью о том, что девушка могла остаться жива, ведь вернувшийся на «Немезиду» инсектикон ясно выразился, сказав, что приказ выполнен. — Какой, к Юникроновой дани, приказ?! — Совершенно неожиданная и столь яркая, агрессивная реакция Лорда на сообщение о смерти белковой фемки грозилась перерасти в деактивацию нерадивого солдата, который, однако, умудрился остаться активом. — Она была нужна мне живой, шарк возьми! К сожалению, изменить что-то было уже слишком поздно. Невозможно. Насторожившись всплеском ярости своего господина, инсектикон затерялся среди своих сородичей и больше не показывался, поэтому искать Маднесс предстояло своими силами. Своими и силами связиста. А ему, как никому другому, было хуже всех. Мало кто знает, что после того приступа, скручивающий весь корпус боли, когда Саундвейв тонкими пальцами пытался сорвать с себя пластины нагрудной брони, молчаливый мех несколько раз вылетал в перезагрузку. Откровенно и нескрываемо напуганный такой волной необъяснимой боли, телепат позволил себе мысль о том, что с Ал могло случиться что-то страшное, но быстро отогнал её и для успокоения Искры отправил Лазербика найти подругу. Конечно же, вернулся кассетник ни с чем: дома девушки не было, на базе, скорей всего, тоже, поскольку возле шикарного дома Маднесс вились её белковые друзья, тоже озадаченные исчезновением любительницы передряг, и, в общем-то, следов Алеи в пределах Джаспера не наблюдалось в принципе. Только Нокаут был замечен Лазербиком: медкон колесил один, пытаясь понять, куда вдруг делась его напарница по скорости. Не на шутку обеспокоенный, Саундвейв бросил свою работу и принялся штудировать имеющуюся информацию о своей подруге. Так ничего толком и не найдя, связист нашёл Мегатрона и уверенно подошёл к нему, знаками на экране маски давая понять, что отправляется искать Алею. Мех даже не спрашивал разрешения – просто поставил бывшего гладиатора в известность. Но Лорд на удивление легко согласился, а в его эмоциональном состоянии телепат смог уловить некие изменения: появились ранее несвойственные лидеру чувства, такие, как волнение и даже острое беспокойство. Почему-то ощущал Саундвейв и укол вины со стороны Мегатрона, словно он что-то скрывал от всех и от себя в первую очередь, но медлить, чтобы задержаться и выяснить-таки настоящую причину, молчаливый мех не стал. Выйдя на взлётную площадку «Немезиды», он быстро трансформировался и взмыл в небо – ему предстояла большая и важная работа. Этот десептикон был единственным, кто до последнего верил в лучшее.

***

POV Алеа

      Пустота. Всепоглощающая, давящая, проникающая в каждую клеточку тела, но в то же время невесомая и словно бы нереальная. Она смогла объединить в себе боль и облегчение, горе и радость, слёзы и смех… Мне было безумно больно, но в то же время непривычно легко и хорошо. Ты словно теряешь ту часть себя, с которой не хотел расставаться, но избавиться от неё было необходимостью. Я бежала куда-то вперёд через высокую траву, которая доставала мне до пояса и приятно щекотала кожу. Она была мягкой, гладкой, душистой… А вокруг стояла густая ночь: Луна-кокетка пока не поднялась из-за невидимого горизонта, поэтому в бездонном и чёрном океане я могла видеть мириады и мириады ослепительно ярких звёзд, которые ещё не затмило серебро ночной Королевы. Я разбежалась и, поддаваясь неясному порыву, прыгнула в самую гущу травы, падая на колени и выставив вперёд себя руки. Откуда ни возьмись, вверх полетело несметное количество светлячков. Их было так много, что от такого невообразимо красивого зрелища у меня перехватило дыхание. Я буквально задыхалась от восторга, готовая вот-вот заплакать от необъяснимого счастья. Поднеся руки к лицу, я вытерла всё-таки выступившие слёзы, а когда опустила взгляд на севшего на мой палец светлячка, то увидела… кровь… густую и «мёртвую». С пронзительным криком ужаса я зажмурилась и стряхнула букашку, после чего упала на спину, поддерживая себя сзади руками. Небо дрогнуло и пошло волнами. Я заметила, как впереди замаячила белая ниточка света, а следом за ней стало рассыпаться моё волшебное окружение. Оно словно состояло из маленьких-маленьких деталей, ничем не скреплённых, лёгких, хрупких… Они открывались от общей картины и улетали в неизвестность, почему-то напомнив мне красивые фотографии и цифровые рисунки, где изображали ветви сакуры и подхваченные потоком воздуха лепестки её цветов. Также красиво и также неопределённо: ты словно видишь какое-то чудо, до которого неловко дотронулся, и теперь оно должно исчезнуть, оставив после себя только одни воспоминания. Так я сидела и смотрела, как остаюсь в белоснежной пустоте. Напоминанием того, что только что было здесь, остался клочок мягкой травы подо мной и несколько светлячков, сидящих на мне. Но к горлу вдруг подступило отвращение, и я, вскочив с места, прыгнула на белый пол и отряхнулась. Обернулась – ничего. Только капли крови. Всё той же густой крови. «Да откуда же здесь взяться крови?» Я быстро забыла о том, что только что бежала через траву, и поняла, что забыла всё – вернее, я ничего и не знаю. Абсолютно. Я даже не могу сказать, кто я такая и что тут делаю. Просто стою сейчас и смотрю, как красная жидкость просачивается в пол, бледнеет, бледнеет, бледнеет и в итоге исчезает совсем. «Что же это за фильм ужасов такой?» Я впервые за то время, что находилась здесь, осмотрела себя и вновь ощутила приступ отвращения: облачённая в ночную рубашку, такую же белую, как эта пустота, я заметила на ней подтёки тёмной крови разной свежести. — Какая мерзость… Я начала стягивать с себя эту гадость, размазывая по и без того бледной коже красные капли, превращая их в разводы. Волосы тоже наверняка теперь будут в крови… Оставшись, в чём мать родила, но не обращая на это никакого внимания, я отшвырнула от себя скомканную вещь, и она тут же исчезла. Прямо в полёте. Так, словно утонула в стене, которой я тут не видела. — Что за дьявольщина? Где я? Кто я? Страх сковал меня, я снова начала задыхаться, но уже не от восторга, а от настоящей нехватки воздуха. Руки потянулись к шее и… увязли в чём-то липком, тёплом, мерзком… Судорожно вдохнув, я зачем-то повела ладонью вниз. Рваные края, всё та же тошнотворная субстанция, а внизу ещё и что-то гладкое, тоже липкое. Я отдёрнула руку. На ум совершенно некстати пришёл какой-то мультик про мамонта, ленивца и саблезубого тигра, которые в одном из своих приключений повстречали пиратов. И эта глупая фраза, сказанная, кажется, каким-то зайцем, членом пиратской банды: «…И твои внутренности становятся внешностями! Ва-ха-ха-ха-ха!». Досадно, что мне сейчас не до смеха. Страх отступил, и я поняла, что схожу с ума, так же явственно, как поняла только что суть нарушения «целостности» своего тела. — Чёрт, кажется, у меня что-то вывалилось… Вот же ж… Так ведь и кишки простудить недолго! — Хихикнув, я нащупала то, что свисало с меня вниз, и стала сосредоточенно запихивать в себя это, поскольку оно, по идее, должно находиться внутри. Всегда. При этом вниз я старалась не смотреть. Что ни говори, а ещё немного, и нарушение целостности будет наблюдаться и в моём рассудке… Если он ещё целый, конечно же. Проверять, хорошо ли у меня получилось вернуть часть органов на место, да и получилось ли вообще, я не стала. Просто подумала об одной странности… Мне не было больно. Вообще. Но вот холодно – да. Очень холодно. Я только что поняла, что мне очень холодно.

***

      Попытки вспомнить, почему я тут, кто я тут и что я тут, к успеху не привели. Я лишь ощущала холод. Поскуливая, я поплелась куда-то, потому что пространство было, скорей всего, не определено какими-то рамками вроде низа, верха и прочего. Чертовщина! Я словно стояла на месте, и только дорожка из капелек крови говорила о том, что я действительно двигаюсь. Очень холодно. Я остановилась. Осмотрелась. Капли снова впитались в пол, и это подало мне идею. Слишком холодно. Я села на колени и, одной рукой придерживая живот, пальцами второй коснулась пола. Ничего. — Если вещи и жидкости исчезают, то почему не исчезнуть и плоти, верно? — мелькнула в моей голове соблазнительная чужая мысль, и я кивнула ей, сильнее надавливая на пол. Заметила, как пальцы продавливают его, и с облегчением выдохнула, услышав какое-то сипение вместо него. Ах, да, у меня же и горло распорото… Удивительно, как мало меня это беспокоит. Холодно, холодно, холодно… Я легла на спину, сложила на животе руки, закрыла глаза. Темно и холодно. Как в гробу, не правда ли? — В гробу… — Моё равнодушие пугало меня. Какие-то образы, словно вспышки, мелькали в голове, но это было так быстро, что я не могла уловить смысл увиденного. Холодно. Словно лежишь на льду. Холодно. Словно коснулась металла. Холодно. Словно окунулась зимой в прорубь. Холодно, словно кровь больше не греет тебя. Холодно так, словно ты мёртв.

***

      …Что-то коснулось моих ног. Оно было такое же холодное, как эта пустота, но мне показалось, что коснулись меня нежно. Я слабо заворочалась, так и не открыв глаза. Мне больше не хотелось. Не хотелось двигаться. Не хотелось дышать, смотреть, думать. Холод оказался приятным, располагающим, спокойным… Спокойным. Мне давно не хватало покоя, это я знаю точно. Снова касание, уже выше, возможно, по внешней стороне бедра. Я уже и чувствую не очень явственно… То, что касалось меня, словно догадалось о последнем, поэтому вдруг проскользило к рукам, сложенным на животе, и просочилось внутрь, между пальцев. Прямо в рану. А мне-то что? Я же не чувствую боли, это всё бесполез… Я закричала не своим голосом и выгнулась от страшного приступа боли, что далось мне нелегко – тело наполовину увязло в холодном полу. И снова что-то коснулось меня: в том же порядке, тех же мест, только гораздо быстрее, и тоже просочилось в разрыв тканей. И снова крик, полный боли крик. Я снова выгнулась, а тело стало затягивать сильнее – пол не хотел отпускать меня, ведь я уже согласилась раствориться в нём, как капелька крови. Меня касались снова и снова, проникая в рану, принося боль, заставляя извиваться. Я уже устала кричать, но это было так больно, что мои руки готовы были разорвать кожу и вытащить всё, до чего я могла дотянуться ими. — Не надо, я не хочу! Отстаньте от меня! Прекратите! — Я схватилась за края той ложбинки, которую успела пролежать, и попыталась выбраться. Ногти заскользили по гладкому покрытию. — Оставьте меня! Мне больно! Волосы оказались в настоящем плену – их я не могла вытащить из пола, как бы ни пыталась: они провалились в него основательно. Я снова закричала, но теперь это было похоже на вой раненого зверя. Распахнув глаза, я посмотрела, что касается меня. Пелена боли затуманила взгляд, но я всё равно смогла различить небольшие металлические чешуйки чёрного цвета. Они змеились по полу, скользили по голой коже и проникали внутрь повреждённого тела. Их острые края резали меня, поэтому было так больно. — Фу, нет! Нет-нет, убирайтесь! — Я попыталась стряхнуть с себя эту металлическую пакость, едва до неё дотягиваясь, но та неожиданно прилипла к коже, как влитая, и стала быстро распространяться. Я снова завыла, напуганная и изумлённая происходящим. Чешуйки обжигали, но уже не холодом, а чем-то потусторонним. Я извивалась, как змея, в вязком полу, барахталась в месиве из обезумевших чешуек и крови, и мучилась вопросом, за что мне вся эта чертовщина. Я хотела выползти, но волосы, окончательно увязнув, не пускали меня. За страхом и отчаянием подкатила и злость. Родная, всесильная, так необходимая сейчас злость. Я перестала выть и скулить, как побитая собака, и сильно сжала челюсти. Моё тело, всё, кроме поражённой раной зоны, покрылось чёрной чешуёй, словно я была одета в кожаный, но в то же время стальной прочности костюм, и мне показалось, что если это — металл с острыми краями, значит, он может резать… Недолго думая, я перевернулась на бок, чувствуя, как внутри хлюпает и перекатывается нечто неоднородное, и резко чиркнула предплечьем по волосам. На какой-то момент всё замерло, а потом, как в замедленной съёмке, место «разреза» приняло очертания трещины, словно мои волосы были зеркальной поверхностью, и всё то, что я отрезала, разлетелось на осколки. Я, слыша стеклянное «Дзынь», шарахнулась прочь отсюда, и упала в паре метров от злополучного вязкого участка пола, чуть не поглотившего меня. Я прерывисто дышала, снова ничего больше не чувствуя, и осмотрела себя. Теперь и рана затянулась чешуйками: только выпуклая неровность, точно толстый шрам, осталась. Я потрогала волосы… Точнее, то, что от них осталось. Что ж, теперь у меня явно каре. Всё тело сковала усталость… Я села почему-то именно в позу лотоса и, уткнувшись ладони, тихо заплакала.

***

      Не знаю, как долго лились слёзы, но они мне тоже казались холодными. Я плакала тихо, почти беззвучно – лишь изредка в этой пустоте раздавался всхлип и тут же приглушался абсолютно ничем, словно его не было вовсе. Я устала. Очень устала. И не понимала, что происходит. Где я? Почему я здесь? Кто я? Почему я одна? Я оторвалась от ладоней и посмотрела на них через мокрые ресницы. Чёрная металлическая чешуя. Я покрыта ею, как какая-то ящерица. Даже ногти – хотя теперь их можно было смело назвать когтями – и те отливали тусклым блеском матового покрытия. Вздохнула, поскребла эту «кожу», поддела одну из плотно прилегающих чешуек когтем и попыталась её отодрать. Снова больно – вросли они, что ли?! Это какое-то издевательство… Снова вздохнув, я поднялась на ноги, посмотрела вниз. — Да что это за метаморфозы такие?! Я вам что, мутант теперь?! — Мои ноги, тоже покрытые чешуёй, стали похожи на конечности какой-то рептилии. Отвратительно… Царапнув пол когтями, я напружинила лапы, сделала скачок вперёд и побежала. Куда – я не знала. Просто бежала. Мне нужно было отсюда выбраться, нужно было любой ценой. И теперь я не оглядывалась назад. Сначала бежать было тяжело, как будто меня кто-то держал за плечи. А потом… А потом чешуйки стали отрываться одна за другой, я почувствовала, как ко мне возвращаются мои человеческие ноги, исчезают с рук когти, а бежать становится куда легче. Отрываясь, все эти чешуйки разлетались в стороны и залепляли пространство вокруг меня, превращая его в тёмный коридор. Я бежала по узкому коридору, снова вынужденная держать одну руку на животе. Спину царапали когти с лап зверского холода, и я наконец-то поняла, что убегаю от Смерти. Останься я там, где теперь лежат осколки моих волос, эта старушка не без чувства юмора точно поглотила бы мою грешную душеньку…

***

      Мои силы кончались, но на их смену приходили обрывки воспоминаний и здравого смысла. Я стала задаваться вопросом, почему меня не смутило собственное вспоротое тело, почему я так спокойно реагирую на отсутствие одежды, почему не сокрушаюсь из-за отрезанных волос…

***

      Сделай Ещё один шаг, И ты услышишь крови Капель… Слышишь, слышишь? Здесь День – Тень, И ты не бойся раствориться В ней. Она закроет тебя От бед. Она поможет снять усталости След. Ты только доверься Ей. Позволь завладеть жизнью Твоей… Я затрясла головой, пытаясь выкинуть из головы этот нестройный, пугающий меня бред, но на смену ему пришёл другой, безумные строчки которого окончательно свели меня с ума, заставив упасть на колени… Шаг, шаг, шаг. Я вспоминаю имя. Шаг, шаг, шаг. Время проносится мимо. Шаг, шаг, шаг. Здесь Смерть – твой враг. Шаг, шаг, шаг. Ещё немного, и ты одолеешь страх… Да, ещё немного… — успела подумать я, прежде чем меня накрыла темнота.

Конец POV

***

      Она вспомнила. Ал открыла глаза и посмотрела перед собой. Здесь царил приятный глазу полумрак, который, казалось, можно было даже потрогать и ощутить на руках его тёплый бархат – именно таким он всегда казался девушке на ощупь. Маднесс прерывисто вздохнула, облизала сухие, холодные губы и потёрла лоб. Кажется, она только что бежала?.. Наверное, всё же показалось. Алеа сделала шаг вперёд, но нога снова вошла во что-то неоднородное. Правда, в этот раз субстанция оказалась не такой уж неприятной и враждебной – ты точно входил в тёплую воду. Девушка с грустью посмотрела на рану, которую всё ещё зажимала, подумала о том, что ей для полного счастья как раз не хватало вылавливать части себя в этой жиже, и вытащила ногу, поставив её на место. «Странно, что я боюсь что-то… эм… потерять? Я уже всю пыль этим собрала и запихала это обратно, так что не думаю, что может быть что-то ещё хуже…» Тут же Ал вспомнила, что внутрь раны забирались те чешуйки, и не факт, что при беге они покинули человеческое тело. Маднесс села на пол, неожиданно нашла спиной какую-то опору и опёрлась на неё, вытянув ноги. Безумная идея посетила её, но вряд ли в её ненормальном положении кого-то что-то могло ещё удивить. Аккуратно отогнув край омертвевшей кожи, девушка порадовалась, что ничего почти не видит при таком скудном освещении, и легонько потыкала в своё содержимое. «Хм, вроде бы, мягкое… Порядок, я думаю, — подумала Маднесс, вытаскивая руку из своего богатого внутреннего мира. — А если оно глубже?!» Не прошло и пары мгновений, как Маднесс уже вовсю перебирала то, что попадалось под руку, пытаясь найти признаки наличия металлических чешуек, а также попутно «расставляя» всё по местам – жаль, что не с идеальной анатомической точностью. Если бы кто-то застал её за таким занятием, явно бы поседел от ужаса… Что-то заставило Ал остановиться и замереть. Кажется, она только что слышала голос? Маднесс тряхнула головой, но это не помогло снять наваждение – ей по-прежнему казалось, что с ней говорят. — …Что ты делаешь? — Голос был тихий, очень мягкий и успокаивающий. Алеа невольно подумала о Прайме и Саундвейве – их голоса всегда очаровывали её. — Ищу металл, — зачем-то ответила девушка спустя долгую паузу. — И зачем же он тебе? — Чтобы вытащить. Он мне не нужен. — А откуда он в тебе? — Как ни странно, заполз в меня, — вздохнула Алеа, чувствуя, как всё внутри хлюпнуло. — Может, ему там самое место? — Вряд ли. Я же не трансформер, чтобы состоять из металла, — теперь Маднесс ворчала. — Пусть даже и наполовину. — А ты бы хотела? — Что? — Девушка подняла голову, не зная, куда ей смотреть – голос был повсюду, но как бы и внутри неё. — Состоять из металла. — Быть трансформером? — Алеа изогнула брови. Удивительно, но, живя бок о бок с друзьями с Кибертрона, ей никогда не приходила в голову мысль представить себя одной из них. — Это… Это сложный вопрос. — А ты подумай, — вкрадчиво произнёс голос и затих, и Ал почувствовала, что снова находится в этом месте одна.

***

      Голос вернулся нескоро, хотя Алеа вообще не ощущала здесь времени. Она чувствовала, как обладатель голоса вьётся вокруг неё, тихо сидящей в углу, и терпеливо ждёт её внимания. Наконец, девушка вздохнула. — Мне никогда не рассказывали о том, что Праймус может являться к людям, пусть даже одним голосом, и, уж тем более, разговаривать с ними. Ей показалось, что кто-то рядом с ней усмехнулся. Нет, в самом деле, разве может божество себя так вести? Абсурд! Она точно сошла с ума. Да и с чего вдруг она взяла, что это именно Праймус? — Да. Я – Праймус. А ты – не человек, — заметил голос, одновременно развеяв сомнения по поводу вопроса личности гостя. — Я была им при жизни! — возмутилась девушка. — Ошибаешься, — возразил собеседник. — Ты – Искра, наделённая уникальным «Я» и владеющая какой-то физической оболочкой при своём активе. На Кибертроне это – корпус. На Земле – тело. Это просто предмет, помогающий Искрам существовать и развиваться. Утерянные оболочки не знаменуют окончание актива, а просто изменяют его свойства. Ты есть, но как-то иначе. — Караул философский, — заметила Маднесс, снова вздыхая. — В общем, я заблудшая душенька, да? Говорили мне, что нехорошо быть атеистом… — Вовсе нет. — Алеа явственно представила, как собеседник улыбнулся. — Те, кто не верит в одно, верит во что-то другое, даже если не задумывается об этом. И ты не заблудшая. — А что тогда? Обладатель голоса вздохнул. — Ты должна была сделать что-то важное, но не успела – рано потеряла оболочку. — Ага, теперь я неупокоенная душа. Ну, ладно, это, конечно же, сильно всё меняет, — хмыкнула девушка. Праймус, если бы мог, посмотрел бы на эту белковую с явным укором. — Ты устала. Маднесс похлопала себя по животу. Вспомнила вдруг, что лежит совершенно нагая и разговаривает, возможно, сама с собой. Фыркнула. — Да, пожалуй. — И что же, не хочешь закончить начатое? — Я ничего не начинала. — Маднесс закрыла глаза. — Ворвалась в жизнь автоботов, потом – десептиконов. Диктовала свои правила, часто что-то портила, иногда помогала. В итоге моя безрассудность привела вот к такому вот исходу. — А что насчёт моего вопроса? — Ты про то, хотела бы я быть трансформером или нет? — лениво отозвалась Алеа. — Нет, думаю, нет. Мне будет тяжело отвыкнуть от всего того, что въелось в мой мозг за восемнадцать с лишним лет человеческой жизни. — А если бы это было необходимо? Девушка коснулась своих обрезанных волос, а потом вспоротого горла. — …А ты разве не видел? Я и так шла на многое, когда это требовалось. — Это значит «нет»? Алеа открыла глаза и устремила взгляд вперёд себя. Ей показалось, что она смотрит в чужую оптику, в которой читалось понимание. Оно навевало какое-то знакомое и родное чувство, которое шевельнулось в замеревшем, холодном сердце погибшей девушки. — Ты знаешь… Я не уверена, Праймус…