Эффект Доплера

С учётом всех ньюансов, мы продумали план по уничтожению отца Рэджи за каких-то два часа. Нат всё записывал в тетради (да, он завел специально отведённую ради такого случая тетрадь). — Мама должна прийти с работы пораньше, — Рыжий многозначительно шевелит бровями, убрав телефон в задний карман. Видимо, мать написала ему буквально только что. — И вместо привычного хропящего тела в свой кровати… — начинаю я. — …она найдёт двух мужиков, спящих в обнимку, — заканчивает Натаниэль. — Правильно! — хлопает в ладоши Рэджи. Мы продумали абсолютно всё. Абсолютно. Даже то, что сегодня как раз кстати придёт дядя Рэджи — по совместительству родной брат его отца. Отмечают какое-то супер важное событие их жизни. На самом деле, это часть плана. Даже то, что старший брат Рэджи уезжает вечером к своей девушке (почти жене) с ночёвкой по случаю помолвки. Тоже часть плана. — Операция начинается в семь, — говорит Рыжий. — Может, в восемь? В это время уже окончательно стемнеет, — предлагает Нат. По взгляду всем ясно, что он немного трусит. Боится попасться. Отец Рэджи очень влиятельный человек с большими связями. Понятия не имею, что он сделает, если узнает, что мы приложили руку, чтобы опозорить всю его семью. А ведь это рано или поздно всё равно всплывёт. — Кое-кто подсыпал снотворное в любимое виски своего отца. Они с дядей часто выпивают, когда тот приходит погостить, — упоминает Рэдж, — так что, неважно, во сколько мы придём. Они, скорее всего, будут в отключке. — Почему ты так уверен, что они выпьют именно вот этот твой виски? — спрашиваю я. — Мой брат поставил его на самое видное место, — парень поправляет свою чёрную толстовку поверх белой майки, и демонстративно бьёт себя в кулак. — К тому же, как я сказал, это его любимое пойло. Его брат в курсе? Отлично. Надеюсь, это не станет помехой. — Ох, хоть бы получилось, — шепчет Нат. — Погоди-ка, а когда ты успел написать своему брату? — Что получилось? Мы все резко дёргаемся от голоса Ариэль где-то сзади. Малышка сонно потирает глаза кулачками. Джуди весело подметает пол своим хвостом, стоя рядом с Ари. — Милая, скоро ты всё узнаешь, — Рэджи подходит к ребёнку и гладит его по голове. Нат улыбается, мило сложив пальцы к подбородку. На часах полшестого вечера. У нас ещё уйма времени. — Ёлка! Ёлка! — орёт Ари, вдруг резко приободрившись. — Пока вы здесь! Все трое! Вот и занятие на полтора часа. Мы не украсили дом и это… дерево, а ведь скоро Рождество! К тому же День благодарения мы неблагодарным образом просрали, когда я спасал задницу Сэм в доме её матери. Или это было ещё до этого… не помню точно. Кажется, это было восьмого ноября. Где же я был двадцать второго? Хотя, сейчас уже неважно. Моя семья никогда не праздновала День благодарения. Огромная индейка, стоящая прямо посреди стола, и люди, собирающиеся по кругу, словно сектанты, которые говорят: «прошу прощения за мои грехи». Ну или как-то так. Я не знаю, как это должно происходить, потому что отец терпеть не мог этот день. Слышал об этом празднике лишь от матери, и то, шёпотом. Ведь, как говорил отец: «мне не за что просить прощение». Ну, вы понимаете, да? — Рэдж, не знаешь, где можно купить ёлку? — в быстром темпе спрашиваю я. — В паре кварталов отсюда продают отличные… — Отлично, — перебиваю его я своей тавтологией. — Поедешь со мной. На прощанье я прошу Ната и Ари достать ёлочные игрушки и вытащить их на первый этаж. Через двадцать минут (честно, мы с Рыжим были приятно удивлены своей быстро проделанной работе) ёлка уже красуется в гостиной. На лице ребёнка невооружённым глазом читается восхищение и некое предвкушение праздника. Она постоянно порхает от ёлки к дивану, на котором стоят игрушки, и обратно, словно мотылёк. У неё будто открылось второе дыхание. Собака неловко ковыляет туда-сюда за ребёнком, как хвостик, не успевая толком развернуться обратно, как Ари с игрушками уже скачет обратно. Я запомню этот день навсегда, я точно знаю. Мы с родителями никогда не украшали ёлку. Похоже, слово «никогда» в нашей семье было как девиз по жизни. Отец заказывал огромную уже украшенную ель у своего знакомого, и нам её привозили уже готовенькую. Да, было смешно наблюдать, как люди заносят это дерево через огромное окно, так как наша парадная дверь была порядком меньше. Но я никогда не чувствовал это. Ощущение праздника, словно моя душа научилась каким-то образом петь романсы и эти новогодние песенки, где большую часть времени звенят колокольчики. Я доволен этой новогодней суетой, и, кажется, я… счастлив. Такое непривычное для меня слово. Но такое приятное. Если бы я мог его пощупать, то моя рука погрузилась бы в шерсть котёнка, или, не знаю, кролика какого-нибудь. Или в волосы Саманты. — Кью, — смеётся Рэджи, — ты завис минут на пять, наверное. О чём ты думаешь? Оказывается, я стою посреди гостиной с двумя ёлочными игрушками в руках. Вокруг меня творится что-то невообразимое, все смеются и бегают туда-сюда, как сумасшедшие. Подростки ведут себя, как дети. Дети ведут себя как дети. А я просто… стою на месте. Вопрос своего друга я игнорирую, возобновив свой путь до ёлки. С тех пор я больше не зависаю. Нельзя. Не хочу думать о Сэм. Не хочу думать о слове «счастлив». Я боюсь, что это исчезнет, если часто думать. Ведь Сэм уже исчезла. Через полчаса суеты — гостиная готова, поручень лестницы, которая ведёт на второй этаж, обвешен гирляндой. Ари зажигает три лиловые свечи в подсвечнике и ставит его на журнальный столик. Мы выключаем свет и охаем. Действительно, красиво. Огоньки весело мигают всеми цветами радуги, а ёлка просто превосходна. Мы постарались на славу. Ради Ариэль. Хотя, наверное, ради всех нас. — Уже семь. Может, пора выдвигаться? — спрашивает Рэдж. — Но ещё не восемь, — ноет Нат, — ещё не стемнело. — А мне кажется, стемнело, — возражает Рыжий. — Ребят, я покурю. Мне нужно… проветриться, — прошу я, тщательно подбирая слова. — Минут через пятнадцать пойдём. Оба понимающе кивают. Напоследок я услышал, как эти двое перешёптываются: — Рэдж, мы придурки. На кого мы оставим ребёнка? За последние два часа со мной произошло столько хорошего, праздничного и радостного, сколько не было за всю мою жизнь, наверное. Но с непривычки у меня разболелась голова. Не каждый день я смеюсь и бегаю как умалишенный туда-сюда, чтобы успеть украсить ёлку до семи. Далеко не каждый день. Я надеваю пальто и выхожу на свежий воздух. Глаза находят машину Ната. В кармане я нащупываю пачку сигарет и ключи. Мы вот совсем недавно ездили с Рэджи за ёлкой. Я залезаю в бедный Мустанг и улавливаю едва отчётливый запах бензина. Закрыв глаза, я откидываю голову, открываю окно и закуриваю. Если бы у меня была хорошая фантазия и отличное воображение, в голове бы уже давным-давно прорисовался до боли знакомый силуэт. И с каких это пор одна девушка вытеснила из моих мыслей другую? Правая рука устало падает на пассажирское сидение и нащупыпает пару крошечек. Это остатки кукурузных палочек, которыми Сэм кормила меня и собаку во время нашей первой поездки. Хотя, нет. Это было слишком давно. Кажется, в прошлой жизни. Эти палочки Саманта покупала ещё сотню раз. По дороге к матери Джуд. Когда мы ехали к сгоревшему особняку. Когда мы возвращались домой к Нату. У нас с этой девчонкой столько всего было, что события начинают спутываться в голове. Я вспоминаю, как Сэм заказала пиццу в номер за мой счёт, и уронила кусок себе на джинсы. Как правило, бутерброд падает маслом вниз, в данном случае — пицца полетела майонезом ей на колени. Если вернуться на пару недель раньше, то, оказывается, мы с Самантой знакомы не очень и давно. Ну, не считая этого сорока четырёх дневного перерыва. Но, честно признаться, дни летят так быстро, что если бы я не отсчитывал их в календаре, не заметил бы, что прошло больше месяца. Просто все эти дни превратились в один большой. Утром я готовлю друзьям завтрак, они идут на занятия. Днём первая приходит Ари, её школа совсем недалеко. Мы едим вафли, затем идём в магазин. Каждый день нам нужно гулять, иначе, сидя в четырёх стенах, я сойду с ума. После магазина мы встречаем Ната и идём домой. Вечером смотрим один из предложенных телепрограммой фильмов по телевизору, затем я отношу Ари в свою постель на руках, так как она заснула на моём плече. Сзади идёт Нат и шёпотом прикрикивает Джуд, чтобы та не скулила. Я сплю вместе с ребёнком в одной комнате — на диванчике, который стоит рядом с её кроватью. Нат спит в своей обставленной книгами обители. Джуд нагло разваливается в ногах девочки. Я проверял — если сплю с кем-то в одной комнате, кошмары мучают не так часто. Но таким образом я от них не застрахован. Однажды мне приснилось уже под утро, как я поднимаюсь на крышу, вижу, как Джуди что-то рисует в блокноте, а затем она резко вскакивает, подбегает ко мне и вгрызается мне в лицо. Начинает больно кусать за нос, подбородок, шею. Меня данные виды мазохизма не возбуждают, поэтому, я начал кричать. А проснулся, когда собака начала облизывать моё лицо. Ари на тот момент уже завтракала с Натом. Меня не разбудили. Меня никогда не будят, потому что я мало сплю. Я читаю книги до двух часов ночи. Но просыпаюсь самостоятельно как по будильнику в 7:45 утра. — Кью, мы идём? — Рэдж просовывает своё лицо в открытое окно машины. Открываю глаза и вижу, как он зверски улыбается, напомнив этой улыбкой знаменитого Джокера из комиксов. — Да. С кем мы оставим Ари? Всё мы учли, да только не это. Вылезаю из машины и закрываю дверь. Рыжий, облокотившись на крышу Мустанга, отвечает: — С Натом, конечно. Он всё равно немного трусит туда идти. Улыбка трогает моё лицо. Мы не учли только один факт — после семи автобусы ходят плохо, а сейчас уже половина восьмого. К дому Рэджи пешком идти очень долго. На улице сильные морозы. — Ну мы же не идиоты, — говорит Рэдж, — возьмём машину Ната. Мне остаётся только хлопнуть себя ладонью по лбу. К вечеру моя голова совсем перестала думать. Через десять минут мы медленно подкатываем к дому Рэджи. — Я без понятия, как зовут твоего отца, — вдруг озвучиваю вслух свои мысли. Водитель смеётся. — Тебе зачем? Они уже, скорее всего, в отключке. — А если нет? — Тогда вырубим их. Похоже, Рэджи настроен серьёзно. Отец сильно избивал его при каждом удобном случае. Я понимаю, за что сын хочет отомстить отцу. Я сам ещё год назад занимался подобными вещами. Но месть — штука опасная, ведь закон бумеранга никто не отменял. Пытаясь отомстить отцу, я потерял Джуди. Кто знает, может, если бы девчонка не удрала из больницы, чтобы спасти меня, то всё было бы иначе. Она была бы жива, а я, скорее всего, мёртв. Но так было бы гораздо лучше. И я бы не «сбивал» своё чувство вины по шкале с десятки до девятки, и так далее, чтобы жить было проще. Мы вылезаем из машины, я тихо закрываю дверь, и Рэджи показывает, как зайти в дом с чёрного хода. Мы медленно вплываем в тёмную комнату и слышим голоса из гостиной. В глазах начинает темнеть, но я не подаю вида. Пытаюсь не вспоминать последний день со своим отцом. Когда я зашёл в наш фамильный особняк, кругом было так же темно, как сейчас. И я слышал голоса на втором этаже. Не хочу вспоминать. Но эти предательские мурашки леденят мою кожу как тогда, так и сейчас. Ноги трясутся, но мы продолжаем идти. Я знаю, что Рэджи в этом доме житья нет, и не будет, пока мы не поставим его отца на место. Я здесь ради друга. Будь у меня такие друзья год назад, может, Джуди была бы жива, кто знает? Может, мы оба были бы живы. — Они ещё не открывали бутылку, — вздыхает Рэджи, заглядывая за угол, прямо в комнату, где горит свет. — Но они прихватили её с собой. Почему именно в спальню? Мы находимся на втором этаже, прямо возле комнаты, где спят родители Рэджи. Напротив — спальня старшего брата, а дальше по коридору — комната Рыжего. Я никогда не был в этом доме, Рэдж стеснялся звать друзей, зная, что отец не одобрит. Я это понимаю. К тому же, он до последнего не хотел рассказывать нам, что дома у него твориться настоящий хаос. — Слышишь? — мой друг берёт меня за рукав и подтягивает ближе к приоткрытой двери, откуда доносятся голоса. — Они говорят обо мне. Бутылка уже открыта. Скоро их вырубит.  — Что говорят? — спрашиваю я. Рэдж молча подносит указательный палец к своему рту, а затем кивает на дверь, мол, слушай. И далее мы слышим интересный диалог. Хотя, это, скорее всего, монолог. — Знаешь, я очень люблю своего сына. Но эта его болезнь… Мне кажется, его сглазили в этом вшивом колледже. Пару раз мне пришлось зайти в это место, и, если сказать помягче, люди там слишком уродливы. Школьной формы там нет, директор совсем помешался на самовыражении. Как только я переступил порог школы, на меня чуть не сбила с ног (конечно, случайно) девчонка из группы поддержки. Брат, ты знаешь, какие у них короткие юбки? А как они ярко красят своё лицо? А потом они идут в полицию и пишут заявление об изнасиловании. Даже смешно! Когда я заканчивал колледж, такой чертовщины не было. Мы носили форму, да и… понимаешь? Они его испортили. Моего сына. Он стал этим… отребъем. Я пытался исправить его, но он портит репутацию нашей семьи. Я ведь заместитель прокурора этого вонючего города. Меня здесь все знают, как и мою семью. Я не могу допустить этого позора — первой страницы в местной газете, где моего сына, не дай бог, поймают за неподобающее поведение. Каждую неделю, когда нам приносят газету, я молюсь Господу, чтобы там не было ничего ужасного. — Ужасного? — наконец подал голос другой мужчина. — Не хочу однажды увидеть, как на страницах красуется фото, где Рэджи целуется с другим парнем. Это будет позор для всей нашей семьи. Я не знаю, что делать с младшим сыном. Может, отправить его на реабилитацию? — Вот ведь урод, — выдыхаю я. Рэджи прячет глаза, я не вижу выражения его лица. Уверен, ему сейчас погано. Его отец наговорил сейчас много лишнего, вместо того, чтобы принять сына таким, какой он есть. Проходит минут пять, но мы ничего не слышим. В комнате стало тихо. — Давай! Они вырубились, — Рэджи открывает дверь и заталкивает меня внутрь. Я вижу, как два мужчины (рыжий — явно отец моего друга) лежат на кровати, открытая бутылка виски стоит на полу. Бокалы валяются на кровати и они пустые. — И что ты предлагаешь? — спрашиваю я, опасаясь того, что Рэджи может сделать со своим отцом после услышанного совсем недавно. — Действуем по плану. Чёрт. Знали бы вы, какой план мы составили… Хотя, всё равно ведь сейчас узнаете. Пока я наблюдал за тем, как Рэджи снимает брюки со своего отца, мы оба слышим, как открылся гараж. — Быстрее. Чего стоишь?! Помогай! — гавкает Рэджи в спешке. Я стягиваю штаны с другого мужчины. Как же всё это дико. И теперь замечательный план мести уже не кажется мне таким замечательным. А вот Рыжий очень увлечён этим занятием. Через минуту оба мужчины лежат в одних трусах. И если другой мужик в обычных серых труселях-бомберах, то отец Рэджи в обтягивающих красных плавках, облегающих его прелести. — Смотреть противно, — кривится мой друг. Понимаю. Мне тоже. — Мы сделали всё, что хотели, — говорю я. — Уходим. Твоя мать приехала. — Нет. Далеко не всё. Это лишь часть плана. О последнем пункте я забыл упомянуть. Однажды отец вытащил меня на улицу голышом, чтобы унизить при моих друзьях. Это было в начальной школе, Кью. Мы с тобой ещё не были знакомы. Это было ужасное зрелище. — Что ты такого сделал, чтобы получить такое наказание? — ужасаюсь я. — Привёл школьного друга к себе домой, а затем отец увидел, как мы сидим за пианино, я кладу свои пальцы на его, учу этого парня играть «Собачий вальс». Отец сразу заподозрил что-то неладное. Выгнал моего друга, а меня вытащил на улицу голышом. Трусы он стянул с меня уже на пороге. Пнул меня ногой в грязь. Но, знаешь, что странно? Никто из прохожих не смеялся. Все были в ужасе. Но всё равно это был такой позор, Кью! Я должен отплатить ему той же монетой. Глядя на лицо своего друга, я понимаю, что ему это действительно нужно. Но видеть голых мужиков мне не очень хочется. — Можешь отвернуться, — понимает Рэдж. — Я сам справлюсь. Я с радостью поворачиваю своё туловище задницей к происходящему, и соответственно — лицом к выходу. Моя правая нога уже готова бежать. Я слышу, как сзади ткань скользит по телу. Через полминуты Рэджи смеётся. — Бог мой, Кью. Да у него здесь тату. Жесть какая. Моё любопытство взяло верх, но то, что я увидел, чуть не вызвало тошноту. Видимо, отец Рэджи издевался над сыном очень часто, и очень сильно, раз этот парнишка решил сделать такое. На кровати лежит два голых тела (извращение), левая рука отца Рэджи покрывает член лежащего рядом брата (инцест), а тату в области паха отдалённо напоминает какую-то сидящую на живом члене девочку в розовом платье (просто пиздец). — Теперь отец никогда и не подумает о том, чтобы поднять на меня руку. Это тебе за все те годы унижения, папа. За всё, о чём ты не думал. За ночи, проведённые в страхе под одной крышей с тобой. Рэджи фотографирует сие чудо сверху, чтобы было видно все пикантные подробности, в том числе и тату, и мы выбегаем в коридор. Успев спрятаться в комнате старшего брата Рыжего, мы стоим у двери и ждём, пока женщина, по совместительству, жена этого придурка-извращенца, войдёт в спальню. Закричит. Конечно же, она закричит. Звонко, пронзительно, так громко, что вылетят окна, лопнут бокалы. Так, словно она выступает в опере. Так, будто увидела двух голых мужиков, которые лапают друг друга за член. Но мы не слышим крика. Это кажется нам странным. О чём сейчас думает мать Рэджи, глядя на эту картину? Почему она не подаёт признаков жизни? Ничего не говорит? Может, они ожидала увидеть нечто подобное? Минуты через две каблуки стучат по направлению к лестнице. Затем хлопает входная дверь. Мы выходим из комнаты, Рэджи напоследок заглядывает в спальню родителей и говорит: — Ну надо же, она оставила записку. Мы на минуту находим в комнату, чтобы прочитать послание. Действительно, на животе мужчины красуется листик, где написано всего пять слов. «За всё, что ты сделал». — Пора уходить, — Рэджи улыбается. — У меня превосходная мать. Она всегда защищала меня, и даже сейчас… но я не могу позволить, чтобы отец подумал, что это сделала она. Он же не даст ей спокойно жить. — У тебя ведь есть фото, которым ты сможешь шантажировать своего отца. Он ничего не сделает. Больше — нет. Но мой друг всё равно забирает записку и мнёт её в кулаке по дороге к машине. Мы уезжаем домой, и я с радостью отмечаю на лице у Рэджи облегчение, а следом — спокойствие. Думаю, его отец и так поймёт, за что его семья решила «пошутить» над ним таким образом. — Спасибо тебе за помощь, Кью. — Брось! — машу рукой я. — Было весело. Хоть и дико… странно. — Покажу это фото Нату, вот он обалдеет! — говорит Рэджи. — Только Ари не показывай, — смеюсь я. Я паркую машину у дома, и мы заходим внутрь. Как только я открываю дверь, в нос бьёт до боли знакомый запах. Яичница с беконом жарится на сковороде, а на кухне сидя за столом, Нат играет с сестрой в шахматы. — Какая прелесть! — хлопает в ладоши Рэджи. — Хочу тебе кое-что показать. Только закрой глаза ребёнку. — Господи, Рэдж! — орёт Умник, глядя в экран телефона. — Жесть какая. Убери эту гадость. — Зацени его татуировку. Вот ведь извращенец! — смеётся Рыжий. А я продолжаю стоять как вкопанный посреди гостиной. Здесь так предательски здорово пахнет беконом и жареными яйцами, что я невольно начинаю надеяться, а вдруг… — Кью, садись с нами, — Ари заманивает меня рукой. Но, вдруг… Пора отпустить её, Кью, и ты это знаешь. Она не приедет. Она, чёрт возьми, не приедет. Забудь об этом. Ноги устало несут меня к столу. Я бросаю взгляд на ёлку, чтобы понять, насколько праздничное у меня настроение. Так вот, моё настроение близко к нулю, хотя ещё недавно мне было так весело. Я содержу семью Ната, забочусь о ребёнке, помогаю Рэджи с отцом. Моё чувство вины за смерть Джуди от с восьмёрки упало до шестёрки, а может, пятёрки. Я помогаю людям, и этим я делаю свою жизнь лучше. По крайней мере, мне так отчаянно хочется в это верить. Моя задница падает на стул, и я погружаюсь в дружескую тёплую атмосферу шуток и смешных историй. Этот вечер замечательный. И всё здесь такое красочное, яркое, новогоднее. Здесь приятно пахнет. Меня окружают хорошие люди. Но мне грустно. И эта тоска по девушке сжирает меня изнутри. Сэм вытеснила из моей головы Джуди. Я мечтал о том, чтобы мне перестали сниться кошмары. Чтобы Джуд покинула мои мысли. Получил что хотел? Жри, наслаждайся. Это новый круг ада. И кругу не свойственно заканчиваться.