пора возвращаться домой

Ólafur Arnalds — Ellie's Theme

— Пойдём. Нам с тобой тут больше делать нечего. Эй! Тодороки! Пошли. Нам пора домой. Тодороки слышал голос Бакуго, он знал, что голос принадлежал ему, он ещё не разучился различать, но он... Слышал его как будто во сне, он звучал как будто внутри него, будто фоном, на заднем плане, потому что на переднем находился непрекращающийся звон в ушах, который перекрывал все остальные звуки. Слух Тодороки ещё не восстановился после пережитого недавно оглушения, вызванного взрывом поблизости. Домой. Он имел в виду, обратно в общежитие? После всего, что только что произошло? Так просто взять и уйти, будто ничего не было? Шото слабо соображал, и это мягко говоря. Бакуго окликнул его ещё раз, после чего подошёл, положил руку на щёку и повернул его голову к себе, заглядывая в глаза. — Эй, ты слышишь меня? — Тодороки медленно перевёл на Катсуки взгляд стеклянных глаз. Он произнёс чуть тише: — Шото. Нам нужно идти. Скоро сюда приедет городская полиция, я не хочу проторчать целую ночь в отделении за дачей показаний и тебе этого не желаю. Мы уходим. И Катсуки развернулся и пошёл, ведя за собой Шото, которого предварительно во время разговора взял за руку. Давно ли Бакуго стал обращаться с Шото так... бережно? Давно ли научился разговаривать с ним снисходительно? Давно ли стал позволять себе делать выбор за них обоих? Давно ли стал понимать, как будет лучше для Шото, и делать, как будет лучше для Шото? Да вот за последние два с половиной года. Достаточно увидел, достаточно пережил, достаточно натерпелся и многое осознал. Не растерял своего характера, стремлений, эго, инициативности, своей особенности, самого себя, но стал более терпеливым и снисходительным к другим людям. Не всем. Только к тем, о которых хотел заботиться. Такая черта его личности тоже проявилась для парня довольно внезапно. А как правильно заботиться о Шото, знал только Бакуго. Да как и самого Шото, в принципе. Именно поэтому он вёл сейчас его подальше от всего произошедшего здесь пиздеца, зная, что чем раньше тот отойдёт от приобретённого шока, тем скорее начнёт винить себя за то, что случилось. Всегда так делал. Монстры, которых он не смог одолеть, люди, которых он не смог спасти, друзья, которым причинил вред, демоны, с которыми он устал бороться в своей голове. Все его природные рациональность и прагматизм с годами улетучивались, когда дело начинало касаться тех жизней, что ему не удалось уберечь. Этим страдали все, кто не был лишён хоть какого-либо проявления совести, но некоторым людям нести это бремя временами оказывалось непосильно тяжело. Но в этот раз всё будет не так, в этот раз всё будет ещё хуже. И будет лучше, если Бакуго будет рядом с Шото в этот момент. Пару кварталов пришлось идти пешком, потому что всё в округе было перекрыто. Когда они вышли на главную трассу, Бакуго наичудеснейшим образом удалось словить такси. Водитель не удивился ни внешнему виду героев, ни тому, куда они едут в таком виде, в такое время и после того, что недавно произошло, и, соответственно, не стал задавать лишних вопросов. Никаких вопросов, на самом деле, кроме пункта назначения. Бакуго назвал адрес общежития и попросил вести побыстрее. Весь путь они провели в тишине. Тодороки смотрел в окно и практически не моргал. И это к лучшему, потому что, как понял Катсуки, сейчас он ни о чём не думал. Перед глазами неслись фонари, огни машин и свет из окон зданий: школ, домов, больниц, магазинов, гостиниц, отелей, торговых центров, — на фоне тихо играла музыка из магнитолы. В голове Тодороки пронеслась первая за всё это время мысль, послужившая первым тревожным звонком для Бакуго, и он это почувствовал, прямо в этот момент, почувствовал, нашёл руку Шото и сжал в своей, теперь не отпустив до самого конца поездки. А думал Тодороки о том, что большинство из этих зданий сейчас лежат либо в руинах, либо в полуразрушенном, непригодном для пользования состоянии. А всё, ровно на пятьдесят процентов, по их, героев, вине. Таксист довёз их прямо до общежития. Бакуго сказал, что ему нужно подняться наверх и взять из комнаты деньги, чтобы расплатиться. Водитель кивнул, Катсуки вышел, оставив в машине под залог Тодороки, аргументировав это тем, что «поверьте, за ним я уж точно вернусь», — и быстро поднялся на четвёртый этаж, затем спустился обратно, отдавая человеку ровную сумму за проделанную работу и теперь забирая с собой Тодороки. Катсуки привёл его в свою комнату и усадил на кровать, а сам принялся ходить по комнате и искать что-то, попутно стягивая с себя остатки геройского костюма и заменяя их на обычную одежду: спортивные штаны и футболку. Шото слегка отчуждённо наблюдал за ним, а потом произнёс: — Надо же, ты и правда за мной вернулся. Бакуго поднял на него глаза. Он понял, что это была шутка, поэтому ответил тем же: — Были бы с тобой на первом курсе, не вернулся бы, — и продолжил искать, заглядывая под стол. — Ты правда так изменился за два года, — а вот теперь Бакуго был не уверен, шутка это была или нет. Голос Тодороки прозвучал слишком неоднозначно, чтобы по нему определить, а Бакуго и правда изменился за два года, чёрт возьми, и это было очевидно. Так что к чему был озвучен этот факт, стало загадкой для него. — Ты действительно думаешь, что сейчас подходящее время поговорить об этом? — А вот я нет, — Катсуки замер. Вот. Вот оно, то самое. Начинается. Он вновь обернулся на Тодороки — тот сидел, зажав ладони между коленями, и глядел в пространство перед собой. Бакуго бросил поиски и подошёл к нему, сев перед ним на корточки. Шото перевёл взгляд на его сосредоточенное, заинтересованное, так искренне и по-настоящему взволнованное лицо. Бакуго спросил тихо: — Почему ты так думаешь? — на самом деле, очень хотелось спросить «кто заставляет тебя думать так?» — поставить вопрос таким образом, но Катсуки не стал. — Все вокруг меняются. Все, кого я знаю, становятся умнее, сильнее, добрее, самосовершенствуются. Кто-то ищет плюсы в ситуациях, а кто-то примиряется с действительностью, уже сейчас учится справляться тяготами будущей профессии, познав вкус поражения, и успешно, — Катсуки, всё время слушав внимательно, внезапно подорвался и заглянул под кровать: вспомнил, куда засунул искомый предмет, — и вытащил оттуда аптечку. Открыл её, вновь возвращая взгляд на Шото, и тот продолжил: — Так или иначе, никто не стоит на месте. Никто, кроме меня. Я до сих пор ощущаю себя тем пятнадцатилетним парнем, который поступил на первый геройский курс. По блату, — всё это время Катсуки, продолжая слушать, что говорит парень, снимал с него костюм (тоже остатки, по сути), и сейчас, стягивая верхнюю часть движениями рук от плеч до локтей, замер, остановился у него за спиной, а потом медленно вернулся обратно, усаживаясь на пол и стаскивая с кистей рукава. Взгляд Шото был направлен в пол, а голова повёрнута в сторону. Бакуго знал, что это не всё. Он ждал продолжения. — И если тогда меня ставили в пример остальным, то теперь мне кажется, что я всех торможу. Все вышли на новый уровень, и только я остался позади. И я в который раз не знаю, как мне быть и как всё исправить. Я больше не хочу, чтобы из-за моих ошибок и моей отсталости умирали люди. Многие из них мне снятся, представляешь? Тебе нет? — Тодороки внезапно посмотрел Катсуки прямо в глаза. Тот нахмурился. — Очевидно, старик зря старался, пытаясь вырастить из меня героя номер один. Номер один уже есть, это всем очевидно уже сейчас. И он совершенно точно этого заслуживает, — в его голосе не было и подтекста зависти, злобы или обиды. Только констатация факта, правда и гордость за парня, который за два с лишним года успел стать ему лучшим другом и собственным трудом заслужил право являться примером для окружающих. — А вот я в герои, видимо, не гожусь. Вообще. Теперь Катсуки понял, что настала его очередь говорить. — Ты всегда говоришь так умно и правильно. Красиво. Тебе бы в писатели. Или актёры, с твоей-то харизмой. От твоей внешности все сходили бы с ума. Но жалко, понимаешь, жалко, — Бакуго говорил это в сторону, а потом перевёл глаза на Тодороки, который уже на него смотрел, — упускать такого героя. Ты говоришь, что ты не меняешься, что стоишь на месте, — он поднялся с пола, сел на кровать, скрестив ноги, и положил руку на щёку Шото, привлекая к себе его внимание, — а ты не думал, что тебе и не нужно? Что, может, потому ты и не меняешься с первого курса, потому что уже тогда достиг совершенства? Не в характере, конечно, но и кто я такой, чтобы говорить что-то по этому поводу? Бакуго не мог больше выносить вида этих грустных серо-голубых глаз, поэтому обнял его и потянул на себя, целуя в висок, а затем уложил его голову у себя на плече. Шото в ответ обвил руками его спину. Бакуго провёл пальцами вдоль линии волос, где белый цвет переходил в красный, и продолжил: — Я не дам тебе уйти из академии. Один я тут никого не вынесу. И ты здесь нужен. Прекрати загоняться, как девчонка, даже Урарака на моём плече плакала меньше раз, чем ты, — он почувствовал, как Тодороки улыбнулся, и ощутил за собой маленькую победу. Особенно когда Шото возразил: — Ты не реже моего в слезах засыпаешь на моём плече. Особенно после просмотра мюзиклов, — защищается. Уже хороший знак. Катсуки кинул без злобы: «Заткнись» — и стал пальцами одной руки вверх-вниз водить вдоль позвоночника Шото, а второй разглаживать спутавшиеся от грязи и крови разноцветные пряди волос. Бакуго знал, что Тодороки это любит. Он прислонился щекой к красно-белой макушке. Шото легонько поглаживал большими пальцами спину Катсуки через футболку. Говорить никому больше не хотелось. Хотелось только, чтобы Бакуго был сейчас без футболки. Тодороки было холодно. И не от температуры воздуха, а где-то в душе, внутри. А Бакуго был таким тёплым, он всегда был таким тёплым, даже нет, горячим, настолько, что можно было обжечься. Пока его внутренности сковывало льдом неудач даже с левой стороны, внутри Катсуки всегда полыхало пламя, которое от любого поражения разгоралось только сильнее. И он учтиво делился им с окружающими, неважно, желали они того или нет. Бакуго ощущал это, он ощущал себя так же, как и всегда, за одним небольшим исключением: если раньше его пламя было необузданным, то теперь нашёлся кто-то, кто смог его приручить. Кто-то, кто сумел превратить его дикий пожар в свой домашний очаг.

***

— Ауч! — Э-эй, — протянул Каминари сквозь смешок, — эй, прекрати. Не дёргайся, если не хочешь, чтобы было больно. — Оно щиплется, — обиженно проскулил Киришима в безуспешных попытках вырвать из руки Каминари свой подбородок. Денки притянул его ближе, чтобы лучше видеть состояние ран, которые надо обработать, и чтобы ненароком не обработать чего лишнего. Он приоткрыл рот, вглядываясь в довольно серьезную, на самом деле (вот только тяжело было убедить в этом Киришиму), рану на виске, прижимая к ней вату с марлей. — Конечно, это же перекись, — Денки на мгновение оторвался от раны и заглянул Эйджиро в обиженные глаза: — Не говори мне, что ты с ней плохо знаком. — Нет, и она обижает меня каждый раз, — Денки улыбнулся, покачав головой, а потом слегка поморщился, выбрасывая на дно пустой ванны, в которой они сидели, очередной бинт, пропитанный кровью. Уже который по счёту. Он потянулся к тумбочке и взял новый, промакивая его в дезинфицирующем средстве. Каминари приложил белый бинт квадратной формы обратно к виску, но в этот раз Киришима уже не так вырывался и шипел, только поморщился и поойкал немного. Затем вздохнул и прильнул ближе к руке Денки, прислоняясь щекой к его ладони. Тот свёл брови к переносице, слегка надул губы и протянул: — О-оу, ну потерпи, ещё немного осталось, — свободная рука его потянулась, чтобы погладить Эйджиро по волосам в районе здорового виска. Он напоминал Денки сейчас дворового щенка, ввязавшегося в драку, подбитого, искалеченного и скулящего, с огромными щенячьими глазами. Вот только он понимал, что на душе у Эйджиро всё сейчас было не так сентиментально мило. И от осознания этого у самого сердце сжимало тисками. Он потянулся за длинным бинтом и попросил Киришиму самого на пару мгновений подержать вату у виска. Затем принялся накладывать повязку ему на голову, обматывая лоб и одной рукой придерживая компресс на ране. Киришима не каждому дался бы чинить себя и лечить свои раны. Но Денки делал всё это так знающе, аккуратно и бережно, что Эйджиро казалось, будто у него к этому природный талант. Он бы доверил ему свою жизнь. И доверял. Но если честно, доверить свою жизнь он мог бы любому из своих одноклассников. Обрабатывать его раны — вот что было максимальным уровнем доверия кому бы то ни было. И речь сейчас далеко не о телесных. — Скажи мне, Денки, я плохой герой? — услышав вопрос, Каминари замер. — Я недостаточно стараюсь? Должен ли я стараться больше? — «куда уж больше?» — невольно подумалось ему. Он докрутил повязку, закрепил её и вернулся на своё прежнее место. — Ты должен меньше себя накручивать. В произошедшем сегодня твоей вины нет. Как и ничьей из нас. Можешь считать это здоровым эгоизмом, но мне нравится смотреть на вещи реалистично. Пойми, профессия героя — это самая благородная профессия из всех, что могут быть, но и она не идеальна. Я бы хотел относиться к ней так, как это делаешь ты, но я не умею, — Денки взял в руки бинты, ваты, перекись, упаковку таблеток и заглянул печальные глаза напротив. — Ты каждый день спасаешь десятки или даже сотни жизней. Ты стараешься больше, чем кто-либо другой, потому что ты знаешь, над чем надо работать. На тебя каждый день уходит больше долбаных бинтов из аптечки, чем на кого-либо из нас. Исцеляющая Леди больше тебя ненавидит только Мидорию, — Каминари издал нервный смешок, произнося эту фразу, и опустил руки со всем содержимым на дно ванны. — Я просто не знаю, как перестать чувствовать себя так, будто я стараюсь недостаточно. Будто я спустя столько лет снова и снова возвращаюсь во времена средней школы. Иногда мне кажется, что я изменился, но иногда я чувствую, что я всё тот же. Денки взял Эйджиро сперва за левую руку, а потом за правую, и поднял их обе, переплетая пальцы. Он посмотрел на свою исцарапанную ладонь, а следом на чистую ладонь Киришимы, и круговыми движениями погладил её большим пальцем. Вздохнул, за обе руки потянул парня на себя и сам откинулся спиной на поверхность ванны. Голова Эйджиро покоилась у Денки на животе, он отпустил его руки, и тогда Киришима обвил ими талию Каминари, прижимаясь к парню ближе. — Твоих стараний всегда будет достаточно для окружающих. Это довольно значимый факт, ведь люди очень требовательны по природе. Но тебя она наделила просто невероятной самокритикой, — уголки губ Эйджиро поползли вверх. Денки гладил его по волосам, пока говорил, и смотрел вверх. — Чем больше ты вспоминаешь о прошлом, тем сильнее оно будет держаться за тебя и не отпускать. Так что если ты не хочешь к нему возвращаться, перестань о нём думать. Просто забудь, как страшный сон, и со временем оно перестанет тебя беспокоить. Ты поступаешь с ним так, как с воспоминаниями, которые отчаянно жаждешь хранить в сердце: думаешь о нём. А не стоит. Я ведь прав? — Как и всегда, мой непревзойдённый Эрнест Отупей. Каминари раздражённо протянул: — Ну зачем Джиро рассказала тебе про эту кличку? Киришима повернул голову и подбородком уткнулся Денки в живот, глядя на него снизу вверх: — А чем она плоха? — Ну хотя бы тем, что коверкает фамилию одного из моих любимых писателей. — А, то есть тот факт, что ты очень любишь умничать, ты признаёшь. — Знаешь, у меня отпало всякое желание давать тебе советы. Киришима в ответ только засмеялся и ещё сильнее прижался к телу напротив, закрывая глаза. Денки склонил голову вбок, нагнулся и поцеловал красную макушку. Эйджиро кому угодно мог доверить свою жизнь, но не каждому он доверял своё сердце. И не каждому позволял лечить свои раны, потому что не каждый делал это правильно. Именно поэтому полномочиями обрабатывать раны перекисью и чинить его сердце, этот бесконечно огромный и неожиданно хрупкий механизм, владел только один человек. Тот, что за два с лишним года ни разу не заставил Эйджиро усомниться в своём выборе.