Юнги, прошу, полюби

14:38.|Больница в Тэгу

      Восемнадцатилетний сидел на подоконнике и ждал. Просто ждал, сам не зная чего. В груди было тихо и спокойно, а под рёбрами ощущалась такая пустота, что хотелось просто лечь и разрыдаться. Но организм ещё не успел восстановиться, слёзные железы совершенно забыли для чего они существуют, а глаза разучились держаться открытыми. Юнги клонило в сон каждую чёртову минуту, но он не давал глазам сомкнуться, потому что ещё не разобрался во сне он или же нет. Как ни крути всё вокруг выглядело реальным, более чем реальным, чтобы поверить в то, что это действительность. Но одно не давало парню спокойствия — это "прости..прости, что нам пришлось это сделать с тобой. Мы с Ёндже думали, что всё это кончится. Мы не должны были выбрасывать тебя из окна".       Юнги завис, обдумывая слова, сказанные Чимином. И теперь он уже был уверен в том, что всё вокруг сон, но тогда почему так больно? Почему чувства так реальны? И желание увидеть Чимина настолько сильно, что сложно сделать вдох? И как тогда можно объяснить то, что он находится во сне так невыносимо долго? Хотя на последний вопрос, как ни странно, можно ответить сразу, ведь это не первый раз, когда он застревает в фантазии на долгий срок. Два года он был в коме, и ему снился сон, длиной в жизнь, так что сон-однодневка не должен сбивать его с толку. Но что если с толку получше сбивает это рыжеволосое чудо, что примчалось как только выдалась свободная минутка?       Подросток влетел в пустующую больницу и помчался к палате номер 6, по пути чуть ли не сбивая медсестёр с ног. Им бы надо остановить его и отчитать за то, что он нарушает порядки больницы, только вот никто этого не делает. Потому что все прекрасно понимают — никакая отчитка не поможет. По этим влюблённым глазам-улыбкам и рассеянности сразу видно, что он спешит к кому-то важному, слишком важному. И Юнги, видя как Чимин бежит к нему на последнем дыхании, давит в себе смех, закрывает рукой лицо, пытаясь всячески скрыть свою по-дурацки счастливую улыбку, и слезает с подоконника. А вот Чим совершенно не скрывает своего счастья, наоборот, он изо всех сил старается показать, что невероятно рад. Бросается на шею Юнги, плачет, то ли от счастья, то ли от ещё чего, и светловолосый прижимает его к себе, на отрез отказываясь верить в то, что это тепло, исходящее от тела младшего, может быть воображаемым.       Чим цепляется руками за Юнги, утаскивает его за собой вниз и одновременно с этим помогает устоять на ногах. Его ладони приятно жгут кожу даже через ткань, а губы такие мягкие и красивые прижимаются к шее так приятно, что хочется ощутить их на всём своём теле, на каждом миллиметре. Светловолосый берет в руки маленькое, ангельское личико Чимина в ладони и долго смотрит, вглядывается в любимые черты. Не может наглядеться, кажется, будто с их встречи прошла целая вечность. Юнги бы ни за что не признался, что соскучился, но это правда, он, действительно, скучал. Каждая минута, проведённая без младшего, вызывала отвращение. Откровенно говоря, светловолосый просто не смог бы жить без Чима, младший для него всё и даже больше. Поэтому он льнёт к его пухлым губам сам, наклоняется и осторожно прижимается к его губам своими. Чимин тает в руках, осторожно обвивает шею и тихо стонет в поцелуй, когда руки Юнги спускаются вдоль линии позвоночника.       Старший на какое-то время забывает о том, что он долгое время был в коме, потому что рядом Чимин. Рыжеволосый затмевает всё вокруг себя, заставляет мысли путаться. Юнги никогда не умел противиться его чарам, каждое слово, каждый взгляд заставляли старшего хотеть, до одури хотеть Чимина. Последний, вероятнее всего, даже и не догадывался о том, что соблазняет брата одним своим видом или же знал? Возможно, всё было продумано с самого начала. Чимин просто хорошо играл свою роль, делая вид, будто он совершенно не понимает, в чём дело и почему брат смотрит на него такими похотливыми глазами, что внутри всё выворачивается от желания ответить. Ответить очень податливо, как сейчас, притянуть Юнги за шею к себе и продолжать углублять поцелуй до тех пор, пока в лёгких не закончится кислород, пока из глаз звёздочки не посыпятся, как конфетти.       Рыжеволосый был развязен: запустил руки под одежду старшего, сначала начиная оглаживать его торс, потом опускаясь всё ниже и ниже, и ниже. Пока Юнги не даст знать, что дальше просто нельзя, ведь они всё-таки в больнице. Целоваться при людях в больнице это одно, а заниматься любовью совершенно другое. И вот старший даёт сигнал: осторожно прикусывает нижнюю губу Чимина и легонько оттягивает её со чмокивающим звуком. Чим улыбается, разрывает поцелуй и буквально виснет на плечах у Юнги, в который раз обвивая его шею своими руками. И тут же, посмотрев в тёмные глаза старшего, вспоминает о том, что нужно поговорить. Серьёзно поговорить. — Юнги, поговорим?- задаёт скорее риторический вопрос рыжеволосый, и утягивает брата на другой этаж, на котором куда меньше народу. Светловолосый идёт неохотно, всем своим существом предчувствует, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет, но всё равно следует за Чимином. Потому что за ним "хоть на край света". И пусть он никогда не произнесёт в слух, в его глазах отчётливо видно всё, что он умалчивает, и Чимин далеко не дурак, чтобы не смотреть в них. Подросток много лет назад научился читать Юнги между строк, пусть и не так умело, как Ёндже, но всё равно. И раз уж мы затронули Ёндже, стоит отметить, что он страдал, даже сильнее обычного.       Это была ужасная боль, которая убивала его изнутри: ломала рёбра, пыталась всякими средствами удушить. Парень не мог ничем её заглушить, потому что все мысли были только о том, что они с Чимином убили Юнги. То есть они почти убили его, но от этого почему-то легче совершенно не стало. Они ведь реально могли его убить. Хотя план был настолько продуман, что, казалось бы, что могло пойти не так? Всё пошло не так, абсолютно всё. Чимин появился слишком поздно, Ёндже слишком сильно толкнул Юнги, всё из-за обиды, а матрас, лежавший прямо в том месте, в котором должен был приземлиться светловолосый, оказался тоньше, чем они предполагали. Сейчас вы наверняка ломаете голову на тем, зачем они пошли на это? Какую цель они преследовали, совершая такое. Сейчас вы всё поймёте.       Рыжеволосый завёл Юнги в лифт, потому что не решался повести брата по лестнице, было слишком страшно. Мысль о том, что старшему может внезапно стать плохо, охватила его, он просто перестраховался. Но не было похоже на то, что Юнги это понравилось, он выглядел немного мрачным, потому что не привык, что к нему относятся как к слабому, совершенно немощному человеку. Доехав до нужного этажа, Чимин взял восемнадцатиленего за руку, и вывел в коридор. Они оба почувствовали бы себя неловко, если бы не предстоящий разговор, из-за которого каждый из них чувствовал только опасение и немного пустоты.       Пару минут каждый думал о чём-то своём: о далёком, но в тоже время таком близком, что они могут прикоснуться, стоит только руку протянуть. Но они не двигаются, смотрят друг другу в глаза не мигая. Глупо было бы сейчас говорить, что между ними установилась особая связь, потому что она установилась давно, очень давно, чёртово количество лет назад, возможно, даже тогда, когда Юнги помогал Чимину с уроками. Или же раньше, когда старший отводил Чиму в детский сад. А возможно, даже ещё раньше, когда светловолосый только увидел своего нового младшего братика, который сразу же обхватил его указательный палец своей малюсенькой ручкой. Медсестра тогда засмеялась и с теплой улыбкой погладила Юнги на плечу, сказав, что для младенца это знак доверия. Эта медсестра была старшей сестрой Сон Мэй и "была", написано совсем не случайно. Она умерла пару лет назад, совершенно внезапно, никто не ожидал, даже предположить не мог, что её поездка в горы на каникулы так трагически закончится.       У неё было столько планов на жизнь, а сколько идей для работы. Она каждый свой день проводила с пользой, всегда была жизнерадостной, излучающей свет. К ней тянулись многие люди, мечтали быть как она, а она просто хотела быть особенной, и ведь была. Она была единственной и не повторимой на всём белом свете, именно ей Сон всю жизнь хотела подражать, пусть и осознала это только потеряв её. Сон Мэй поступила в медицинское училище и стала медсестрой, как сестра того и хотела. Училась хорошо, практически на отлично, изучала иностранные языки, занималась спортом, делала всё, как хотела бы сестра, но одно у неё никак не удавалось — жизнерадостность. Девушка слишком много переживала и нервничала, никак не могла расслабиться, даже с Юнги она чувствовала как от нервов потеют ладони. И ничего не могла с этим поделать. Когда сестра была жива, с Мэй ничего такого не случалось, а когда её не стало, нервы окончательно сдали.       Но Мэй держится, из последних сил старается казаться сильной. На людях шутит и улыбается открыто, что вы даже и подумать не можете, что эта самая девушка плачет в подушку всю ночь напролёт. И глаза у неё утром красные не из-за плохого средства для снятия макияжа, а из-за бессонницы; синяки на коленях не от того, что она невнимательная и постоянно ударяется, а потому что бьет саму себя. Личный дневник ведёт не потому что "надо же куда-то записывать свои планы на день", а потому что собственные мысли готовы убить. Не смотрит мелодрамы не потому что они слишком сопливые, а потому что они слишком правдивые, а ей ведь и так слишком больно, не хватало ещё чужой боли. По утрам пишет бумажку с пожеланием не потому что кто-то сказал ей о том, что это на удачу, а потому что она не хочет, чтобы этот день был последним. Никто не знает об этом, она скрывает всё глубоко внутри от других и даже от самой себя. Потому что это слишком больно, слишком больно принять себя.       И Ёндже это знакомо как никому другому. Он знает какого это отвергать свою сущность, пытаться казаться лучше, чем есть на самом деле, чтобы впечатлить окружающих, заставить их смотреть на тебя. Он знает какого думать о том, что сегодняшний день может быть последним. Знает как невыносимо больно бывает в груди, потому что он проходил через это. Каждый раз, гладя на Юнги, он чувствовал как умирает внутри, потому что это было невыносимо. Даже смотреть на парня со стороны, не имея права вмешиваться было не так болезненно. Но также он знает какого это быть причастным к убийству собственного любимого человека. И пусть это на самом деле не было убийством, пусть Юнги жив и здоров, Ёндже всё равно никогда не сможет перестать корить себя во всём произошедшем. Как и Чимин, он тоже не сможет перестать винить себя, но так же он считает, что так поступить было правильно, пусть и больно настолько сильно, что, казалось, можно было сойти с ума. — Юнги, милый,- начал Чимин, осторожно положив руки на плечи Юнги. Тот смотрел на младшего не мигая, этот его влюблённый взгляд, который ничем не скроешь, делал только больнее, хотя как будто было куда. Рыжеволосый почти задыхался, что-то словно давило на лёгкие и рёбра,— Мы с Ёндже сделали всё для тебя. Ты не должен был быть здесь, потому что этот мир не настоящий для тебя. Но настоящий для нас. Придя сюда, пусть и не по своей воле, ты дал нам надежду, каждый из нас полюбил тебя по-своему.— апельсин выпустил плечи брата из своей хватки, заметив то, что слишком сильно их сжал, и запустил пальцы в рыжие волосы, готовясь разрыдаться,— Мы не можем допустить, чтобы ты влюбился в кого-то из нашего вымышленного мира, потому что твоя реальность другая. Ты должен быть не здесь, пойми. Тут у тебя нет будущего.       Чимин поспешно закрыл лицо руками, почувствовав жгучие слёзы на своих щеках, а ведь он не хотел плакать при Юнги. Точнее не должен был плакать, потому что теперь речь выглядела не такой серьёзной, как планировалось. И апельсиноволосый хотел бы перестать рыдать, но не мог, просто не мог. Старший тяжело вздохнул, приблизился и прижал к себе крепко-крепко. Успокаивающе погладил по спине, волосам, шее, прикоснулся губами к макушке и прошептал младшему на ухо: "В любом мире ты всегда будешь тем, кого я люблю". Разве после такой фразу возможно было протестовать, вырываться и бежать сломя голосу, чтобы позже почувствовать душераздирающую боль, которую потом заменит пустота, которую не возможно будет ничем заполнить? Нет, конечно же, нет.       Апельсиноволосый плотнее прижался к Юнги и уткнулся носом в его шею, тихо всхлипывая. Запах старшего успокаивал лучше всяких средств, а его тёплая ладонь, скользящая по спине вверх и вниз, заставляла расслабиться и почувствовать себя, действительно, нужным. Чимин закрыл глаза и практически уснул у брата на руках, а Юнги впервые чувствовал себя, по-настоящему на своём месте. Словно он наконец собрал все недостающие детали, и в груди уже не было той бесконечной пустоты, в ней билось живое сердце, которое рвалось к Чимину. Милому ангелу, тянувшему в полусонном состоянии: "люблю", много тысяч раз, как заклинание, которое наконец заставило улыбнуться светловолосого, как последнего идиота, счастливого идиота.