Эсин Султан

Мазки то резки и навязчиво гру́бы, То вскользь и легки, как касанье пера. Алеют живые чуть влажные губы И дивным огнём полыхают глаза — Казалось б, чуть-чуть, и портрет рассмеётся, Вот сдвинется с места и оживёт, Дыханьем живым его грудь всколыхнётся, Игриво художнику он подмигнёт. На этом холсте сама жизнь замерла, Запутавшись в кудри, улыбку, ресницы… Ах, муза художника — так озорна… Сердце художника — вольно, как птица. Судьба так штормила, как домик бумажный, Но взгляд вдохновеньем как прежде горит, И сколько бы он не споткнулся — не важно: То, что не убьёт его — лишь укрепит. Покой только снится душе его страстной, В ней бурю и пламя с надеждою ждёт, Над ним — над художником — время не властно, В картинах своих ведь он вечно живёт. Всего злата мира искусство дороже, Спасенье ль оно, сумасшествие ль, яд ли. Картины его продать любой может, Но душу его, что вложил он в них — вряд ли… *** Шесть лет спустя Дневной свет, такой яркий в этот солнечный весенний день на улице, едва-едва проникал сквозь тяжёлые портьеры в аляповатое, душное полутёмное помещение, где царила тишина, нарушаемая лишь плеском в деревянном стакане воды, разгоняемой кисточкой. Молодая девушка лет шестнадцати-семнадцати на вид увлечённо водила длинной кисточкой по холсту, изредка отвлекаясь на палитру и натурщика. Её длинные пшеничного цвета волосы были собраны в незамысловатую причёску, в ушах поблёскивали небольшие серёжки, стан облегало какое-то грязно-синее платье без излишеств, однако подчёркивающее стройную фигуру и сшитое отнюдь не из самой дешёвой, приятной к телу ткани. Сама девушка называла его рабочим и редко когда одевала другое для рисования. Напротив неё неподвижно сидел мужчина лет сорока-пятидесяти, тучный, словно надутый шарик, круглолицый и краснощёкий, с «зализанными» назад отросшими тёмными волосами, с проседью и парой проплешин, однако отказывающийся носить парик. Одет мужчина был богато: тёмно-фиолетовый атласный костюм на манер прошлой эпохи, с удивительной вышивкой, «дутыми» рукавами и шароварами, что лишь увеличивало сходство с шариком. Пуговицы блестели настоящими сапфирами, белоснежные пышные манжеты обвивали пухлые маленькие, почти женские руки а не менее пышный накрахмаленный воротник скрывал и без того едва заметную шею. Короткие толстые пальцы мужчины были унизаны крупными кольцами, большие и будто чуть навыкате глаза хитро поблёскивали из-под кустистых бровей. Натурщик вальяжно откинулся на спинку кресла, держа в одной руке бокал вина, а другую просто положив на подлокотник. В то время, как художница рисовала, мужчина отчаянно скучал, то и дело зевая. — Может, на сегодня достаточно? — Наконец, не выдержал он. — Хорошо, сеньор, — мгновенно оторвавшись от работы, улыбнулась Алина, — Пожалуй, при следующей нашей встрече я и закончу. Краски будут сохнуть два дня, так что раньше прийти не смогу. Когда изволите ждать? — Я извещу вас, — задумчиво пожевал губами тот, — Если до завершения осталось немного, можно взглянуть? Больно любопытно, действительно ли женщина может рисовать не хуже мужчин, как о вас говорят. Алина едва подавила раздражённый вздох. Что ж, ей не впервой было слышать подобное, этот сеньор ещё не грубо выразился в сравнении с остальными. — Прошу меня извинить за то, что разочаровываю, но нет, — покачала головой девушка, складывая краски в тканевую сумку, — Я никогда не показываю кому-либо свои работы до завершения. Что же касаемо остального… Я бы не стала тратить столько сил на то, чтобы просто иметь возможность работать по профессии, если бы не умела рисовать. Без ложной скромности, рисую я хорошо, за плечами много лет учёбы и опыта. Надеюсь, вам понравится результат. — Разделяю вашу надежду, — неопределённо хмыкнул он, — И мне нравится ваша честность. Редкая черта в наше время. «Ага, прям великую тайну открыла» — Про себя фыркнула девушка, вслух же слегка смущённо поблагодарив за комплимент. Поставив в угол тяжёлый мольберт и чинно распрощавшись с хозяином виллы, Алина покинула её, облегчённо вдыхая свежий воздух и, неуловимым жестом поправив плащ на плечах, села в потрёпанную карету, направилась в город, где у неё сегодня была назначена ещё одна встреча. Эти шесть лет становления вышли изнурительными. Первые несколько лет она чувствовала себя героиней дешёвого шпионского романа, потому что после приснопамятного случая с портретом благоволящая к девочке, но до ужаса дотошная баронесса Рейвенвуд заставила Алину — точнее, Азалию, как её звали в нынешнем теле — пройти обучение в качестве подмастерья у художника, как того требовали правила. Проблема заключалась в том, что Англия — это не свободолюбивая Италия, где хоть изредка случались исключения, тут девочек в подмастерья не брали. Поэтому на пару лет ей пришлось стать парнишкой по имени Джон, благо, подростковая угловатость её тела это позволяла. Кое-чему важному она действительно научилась у своего мастера, особенно в том, что касалось нюансов работы с материалами в этом времени. Заметив такие улучшения, прислуга замка баронессв (в том числе и мать Азалии) резко «полюбили» её, но девушке это было уже не нужно. Она была со всеми предельно вежлива и дружелюбна, но никого не подпускала мало-мальски близко. Мать Азалии, поняв, что лаской от «дочери» ничего не добиться, попыталась вытребовать у неё первые с трудом зарабатываемые деньги силой, но баронесса своей властью оградила Алину от этого.По правде говоря, даже эту заметно улучшенную жизнь сложно назвать столь же комфортной, как прежняя, но Алина не жаловалась. У неё мало-помалу появились собственные сбережения, которые она могла потратить на что угодно, а так же немного свободного времени, которое девушка старалась использовать не в пустую. Утром и вечером устраивала себе лёгкие пробежки в лесу (портной очень удивился, когда девушка заказала себе штаны, причём какие-то странные), собирала грибы, ягоды и травы (которые норовящие подлизаться слуги научили девушку солить, сушить, делать отвары и так далее), в перерывами между сеансами рисования училась вязать, шить и ткать — благо, некоторые навыки сохранились с художественной школы. В целом, Алина приспособилась и ей даже понравилась жизнь в этом замке, но домой тянуло всё же сильно. К родным, что ей постоянно снились, к бурной, полной неожиданностей и свободной жизни родного времени, столь критикуемого ранее двадцать первого века. Чувство дикого одиночества не съедало, ибо было давно привычным, но всё же причиняло боль. Тёплые воспоминания о любимых и любящих людях лишь раззадоривали его. Не давали покоя. В Лондоне баронесса какими-то одной ей ведомымим путями познакомила подросшую Алину-Азалию с французской миниатюристкой Левиной Теерлинк, которая своим потом и кровью смогла добиться должности придворного художника при королевском дворе. Художница благоволила девочке, и под её покровительством Алина впервые начала рисовать миниатюры на заказ под собственным авторством и не скрывая пола. Конечно, несмотря на талант, начинающей художнице редко делали дорогие заказы, и куда чаще ей приходилось рисовать всякую ерунду типа трактирных вывесок, но это уже было неплохим началом. Под крылышком баронессы девочке приходилось тратиться только на материалы и всякие мелкие нужды, поэтому она спокойно могла деньги просто копить, кропотливо обеспечивая себе будущее. Затем торговые дела предприимчивой баронессы пошли в гору, и они переехали в Италию. Мало-помалу, задействуя связи, которыми обрастала в культурной среде, баронесса аккуратно помогала своей протеже. Во Флоренции Алина познакомилась с ещё более юной, чем она сама, но целеустремлённой фламандской художницей Катариной ван Хемессен, которая была там проездом вместе со своим отцом-живописцем, лично обучающим дочь. По истории искусств Алина помнила, что Катарина считается одной из первых женщин-художниц с заметным собственным именем. В целом Алина сделала вывод, что несмотря на негласный запрет обучения девочек художественному мастерству, именно в эти годы начинают появляться первые самостоятельные женские имена в этой сфере, особенно среди дочерей художников. Девушка понимала, что по-настоящему громкую карьеру предрассудки времени ей не дадут построить, однако слишком многого ей и не было нужно, главной целью было добиться вступления в гильдию художников — знаменитое братство Святого Луки. А это было для женщины ой как непросто, даже с хорошими связями, опытом и рекомендациями. Баронесса ею гордилась как собственным творением, и это отчасти было действительно так. Алина была искренне благодарна этой женщине, которая помогала ей не столько из каких-либо соображений выгоды, сколько просто из любви к искусству и таланту. В какой-то момент она начала относиться к Алине как к юной родственнице, например, племяннице: нанимала учителей для изучения языков, танцев и музицирования, старалась воспитывать со своей позиции взрослой, умной и хваткой женщины, иногда даже доверяла мелкие поручения по своей обширной торговле. Замуж баронесса больше не планировала, поскольку была глубоко несчастна со своим почившим супругом и была весьма довольна некоторой свободой, которую давало положение богатой вдовы, а дети вне брака могли бы сильно испортить репутацию, над которой она тряслась, поэтому отдалённое подобие материнских чувств нашли свой адресат в Алине-Азалии. Деятельная баронесса никогда не сидела на месте, постоянно пребывая в разъездах по Европе. А недавно ко всему прочему наняла учителя турецкого языка для себя и воспитанницы, взявшись за морскую торговлю в Средиземноморье. Алина, гораздо более оседлая и ленивая по натуре, иногда тихонько жаловалась на уровень своего вынужденного участия во всех этих лишних для неё предприятиях, устраиваемых госпожой, но баронесса только отмахивалась от её несмелых причитаний. — Самый громкий успех — чаще всего случайный. — Загадочно улыбалась она воспитаннице. В нынешнем положении занимало Алину немногое: общение с разными заказчиками, которые делились с ней различными историями и сплетнями, чтение книг, работа и будоражащее стремление к новым горизонтам. Это отвлекало от мыслей о возвращении в родное время и придавало сил. Естественно, за все эти годы девушка много раз пыталась найти путь домой. Однажды ей удалось-таки найти человека, называющего себя магом и имеющего соответствующую репутацию, несмотря на остатки ещё бдящей инквизиции, но ничего хорошего это ей не принесло: пригласивший глубокой ночью на кладбище «чёрный колдун» пафосной речью пытался убедить её отдать жизнь этого тела Дьяволу взамен на возвращение домой. А когда девушка отказалась — сам кинулся на неё с кинжалом. Как только ноги унесла — непонятно… В общем, жизнь у неё была нескучная. А ещё через два года, когда Алина (опять же во многом благодаря баронессе) наконец вступила в гильдию художников, госпожа собралась в морское путешествие по торговым делам, разумеется, вместе со своей протеже. И несмотря на опасности такого путешествия, девушке было очень любопытно побывать в Османской Империи.