Чтобы колокол был слышен далеко

      Голова мужчины с противным чпокающим звуком взрывается, орошая землю красными брызгами. Чонгук прислоняется боком к стене, прицеливается и стреляет в ещё одну тварь. Куски мозга приземляются прямо на кроссовки, и Чонгук с отвращением стряхивает склизкую гадость. Слегка пошатнувшись, он вновь продолжает идти вдоль кирпичной стены с засохшим пятном мочи прямо по центру.              Чонгук смутно помнит, что произошло. Кто-то стрелял в них, проткнул шину и вынудил спасаться бегством. Чонгук знает, что остальные где-то поблизости, но он не может найти их. Он ходит кругами. Без рюкзака, без еды, без рации. Зато с любимым глоком. У кого-то нет даже этого.              Чонгук случайно наступает на глазное яблоко и падает задницей в чьи-то кишки.              Они на севере. Тут полно трупов, больше, чем в других районах, даже больше, чем в Ынпхён. И здесь полно ненормальных…              Чонгук ударяется правым виском о стену, когда из тёмного угла выпрыгивает человек. Выглядит мужчина жутко и ведёт себя соответственно. Он беспорядочно клацает челюстью, пародируя тварей, и издаёт протяжные, ноющие звуки. Когда он делает шаг к Чонгуку, тот не раздумывая наставляет на него пистолет, и сумасшедший замирает. Он что-то ворчит и, встав на четвереньки, осторожно подползает к заражённым, которых прикончил Чонгук. Понюхав трупы не первой свежести, мужчина вгрызается в мёртвую плоть, и Чонгуку становится дурно.              Нет, этот человек не заражён. Но он определённо болен. И он обязательно кому-нибудь навредит. Чонгук снова прицеливается, и мужчина с визгом валится на землю. На звук выстрела приползает ещё одна тварь. Чонгук не успевает что-либо сделать, как она, игнорируя его присутствие, нападает на всё ещё живого мужчину и разрывает его кожу зубами.              Чонгук не уходит — он сбегает.              Он ищет и ищет, надеясь, что друзья отзовутся. И он совершенно не ожидает того, что судьба ему приготовила. Будто в отместку за ужасную смерть сумасшедшего.              Чонгук находит Сокджина сидящим возле фургона и видит лежащую в метре от него тварь.              Каждый шаг даётся с большим трудом — словно что-то внутри, какой-то парализующий яд противится его действиям. Чонгук всхлипывает, ощущая себя заблудившимся, уставшим ребёнком, и падает на колени рядом с Сокджином. Даже с грязным лицом и запачканными чужой кровью волосами хён выглядит красивым. «Ангел, — думает Чонгук, проводя непослушной рукой по щеке Джина. — Ангел, погрязший в людских пороках».              Сокджин реагирует на прикосновение нежной улыбкой — той самой, какую всегда дарил Чонгуку, когда тот оступался и делал ошибки. Чонгук вдруг понимает, что больше никогда её не увидит.              — Я вытащу тебя. — Голос предательски дрожит. Чон стискивает широкие плечи Сокджина, будто пытается удержать. — Ты поправишься.              Сокджин смотрит прямо на него, но как будто не видит. Не видит их непослушного и ужасно вредного Чонгука. Мальчишку, которого воспитывали и оберегали шестеро мужчин. Мальчишку, что несмотря на постоянные выебоны, был безмерно каждым любим. Мальчишку, о котором Сокджин заботился как о младшем брате.              «У него шок. Он не понимает, что происходит, потому что у него шок».              Чонгук сглатывает и нерешительно опускает взгляд на то, что осталось от левого запястья хёна. Тварь вырвала кусок плоти вместе с сухожилиями, до самой кости, отчего багровая кисть безжизненно болталась на хилых остатках.              — Я мог бы… Мог бы отрубить тебе руку, чтобы вирус не добрался… Я бы, я бы мог…              «Поздно, — бьётся в его голове. — Он тут давно, уже поздно, поздно, поздно…»              Чонгук целует Сокджина в щёку, не замечая, как его слёзы смешиваются с грязью на лице хёна.              — Я сделаю всё быстро, — обещает он.              Убить человека так, чтобы наверняка, чтобы не мучился, достаточно сложно. Всегда остаётся шанс, что рука дрогнет и пуля пройдёт по касательной, не затронув мозг. Но чтобы человек стопроцентно умер, пуля должна пролететь насквозь или хотя бы застрять в черепе. Чонгук привык убивать тварей точно в цель, но Сокджин-хён не тварь, он, чёрт возьми, он…              Он — Сокджин-хён.              Из горла вырываются глухие рыдания. Руки словно работают сами по себе, отдельно от Чонгука. Проверить магазин, снять пистолет с предохранителя, направить ствол на цель…              Нажать на спусковой крючок.              Давай же, нажми.              Нажми!              Чонгук не закрывает глаза, ему не нужен промах, ему нужно убить. Чонгук не хочет оттягивать мучения Сокджина, ждать того момента, когда хён придёт в себя и будет загибаться от дикой боли. Или — если вирус доберётся до него раньше — попытается съесть тонсэна. Чонгук хочет убить так, чтобы раз — и всё. Чтобы без боли, чтобы Джин-хён ничего не понял.              Поэтому Чонгук больше не мешкает, не даёт себе лишних минут на размышления, на никому ненужные сентиментальности. Он обнимает безвольного Сокджина одной рукой и чуть отклоняется в сторону, чтобы в случае чего пуля не задела его самого.              — Люблю тебя, хён. Прости, если сможешь.              Чонгук приставляет дуло к голове Сокджина и нажимает на спусковой крючок. Тело в его руках дёргается, и Чонгук крепче сжимает объятия, больше не пытаясь сдержать плач. Его лицо в крови хёна, но Чонгук не замечает этого. Он прижимается губами к грязным волосам Сокджина и не может заставить себя его отпустить. Не может.              Возможно, в следующей жизни Джину повезёт больше. Он доживёт до старости с любимым человеком, ответившим ему взаимностью, и заснёт в последний раз на мягкой постели, а не на мокром асфальте с разлагающимся трупом под боком. Возможно, в следующей жизни.              С болью в сердце Чонгук оставляет Сокджина. Он бредёт сломанной куклой куда-то вперёд, пока на него с объятиями не налетает Чимин.              — Мы тебя потеряли! Так испугались, где ты был, чёрт возьми! — ругается Пак, а у самого слёзы стоят в глазах.              — Где Хан? — Чонгук шмыгает носом и задирает голову, боясь, что не сдержит бушующих внутри эмоций и хён догадается, как ему сейчас хреново.              Чимин грустно вздыхает, нервно сжимая и разжимая кулаки.              — Там был заражённый ребёнок. Она просто вцепилась в него, чтобы защитить от меня. Мозгами, видимо, поехала девчонка. Я оставил их вдвоём, не стал вмешиваться. Сбежал.              — Правильно сделал.              — На тебе лица нет… И кровь. Что случилось?              Чонгук не хочет рассказывать, не хочет вспоминать. Но обманывать Пака тоже не хочет.              — Я нашёл Сокджина-хёна. Его… Он всё. Пришлось убить, я…              Язык не слушается Чонгука. Отвернувшись, он трёт покрасневшие глаза, бьёт ладонями по щекам, но так и не договаривает. Стоящий позади Чимин хватается обеими руками за его куртку, едва удерживаясь на ногах, и задушено всхлипывает.              — Нет… — шепчет он. — Нет, скажи, что ты пошутил… Пожалуйста, хренов ты ублюдок, скажи, что пошутил!                     — Я не могу просто сидеть и ждать!              Намджун пытается вставить хоть слово, но бесполезно: Тэхён на нервах. Он вопит будто сигнализация, а твари заинтересованно трутся о заграждённое стеллажом окно. Они слышат, чуют, их ноздри шевелятся, остатки сломанных ногтевых пластин стучат по гладкому стеклу. Тэхён своими криками не даёт им отвлечься на что-то другое, более доступное. А это «доступное» в составе из пяти человек — двое взрослых и трое детей — пользуются ситуацией и перебегают на противоположную сторону улицы. Они прячутся в первом попавшемся здании, пока заражённые рычат под гневные крики Тэхёна.              — Я должен найти их! Можешь оставаться тут, только дай мне уйти! Почему меня вечно кто-то останавливает?! Что Чонгук, что ты, хён, что…              — Хорошо, — быстро соглашается Намджун, успев поймать паузу в бурной тираде Тэхёна. Тот, наконец, затыкается, и неверяще пялится на хёна. — Но не один.              Не дожидаясь внятной реакции, Намджун направляется к Юнги, сидящему рядом со спасёнными рюкзаками.              — Присмотришь за Шином, пока мы ищем остальных?              Юнги кивает, вгрызаясь в растаявший шоколадный батончик, обёртка которого пестрит кошачьими ушками. «Купи овер дохуя таких батончиков, собери нужное количество кодов и выиграй накладные уши, которые можно приобрести в переходе за один доллар».              Намджун берёт свой рюкзак и, немного подумав, рюкзак Хосока. Сам Чон отыскивается возле стеллажа с чипсами. Занимается он тем, что тщательно проверяет даты на упаковках и мысленно подсчитывает, сколько осталось месяцев до окончания срока годности. Только вот парадокс в том, что им неизвестно, какое сейчас число и даже какой день недели.              — Мы с Тэхёном отправляемся искать наших. Рация молчит и мелкий рвётся искать остальных. Ты с нами?              — Конечно. — Хосок бросает свои многочасовые труды на пол, словно ненужный хлам, и забирает рюкзак.              Чтобы выйти на улицу, приходится перерыть весь магазин в поисках ключей от склада, потому что магазин маленький, и только там имеется запасной выход. Ключи находятся в директорской, под столом, рядом со слипшейся от жвачки бумагой. Намджун не думает о том, как они туда попали, не думает, куда делись работники и покупатели. Он просто берёт ключи — всё ещё не зная, что они именно то, что ему нужно, — и идёт пробовать замок на прочность.              Тэхён беспокойно топчется рядом — без рюкзака он кажется голым и одиноким. Когда дверь открывается, он бежит первым, и Намджун, чертыхаясь, спешит за ним. Хосок не отстаёт.              Возле чёрного входа припаркован автомобиль, рядом с которым хрипит тварь. Галстук полусгнившего мужчины застрял в дверце машины, и задница заражённого беспомощно волочится по земле. Он прикован, но не осознаёт этого. Тварь безрезультатно пытается дотянуться до людей, которым приходится перешагивать через её ноги, потому что проулок слишком узкий, а автомобиль слишком большой — и как только влез?              Когда им удаётся пройти мимо твари, она начинает неистово дёргаться. Шея с характерным хрустом переламывается, и Хосок с трудом сдерживает тошноту при виде покатившейся по мокрому асфальту головы. Он спешно отворачивается и бежит за Намджуном. Эта голова будет являться к нему в кошмарах, не иначе.              Они проверяют все здания, в которых, как им кажется, могли бы задержаться их друзья, ищут патрульную машину, пытаются определить её возможный маршрут и одновременно с этим стараются избегать столкновений с тварями. Но искать друзей в мегаполисе, хоть и в одном районе, — всё равно что искать иголку в стоге сена.              Тэхён больше не контролирует себя, рвётся в каждый угол, в каждую дверь. Намджун терпит его поведение до тех пор, пока Тэхён чудом не избегает укуса. Тогда лидер не выдерживает, отвешивает тонсэну звонкую пощёчину и требует быть осторожным.              — Если тебе всё равно на себя, то нам на тебя не похер, — ледяным тоном говорит он, держа Тэхёна за плечи и не давая вырваться. — Хватит. Рискуя собой, ты ничего не добьёшься. И его не спасёшь.              При упоминании Чонгука, Тэхён перестаёт вырываться. Он шумно и часто дышит и смотрит на хёна внимательно, будто ждёт совета. Намджун не успевает продолжить, как рация в рюкзаке начинает трещать, а затем раздаётся взволнованный голос:              — Приём, как слышно, приём, это Чонгук, приём…              Тэхён широко раскрывает рот и не может набрать в лёгкие воздух. Он задыхается, и Хосок больно бьёт его по спине — чтобы очнулся, наконец, и перестал суицидничать.              Намджун кривит губы в улыбке, складка на его лбу разглаживается. Он быстро достаёт рацию и связывается с Чонгуком.              Тот оказывается не так уж и далеко.              — Надо же. Разминулись, — хохочет Намджун, и Тэхён закрывает глаза, чтобы позорно не разреветься.              Живой. Господи, он живой.                     Плечи Тэхёна подрагивают, и Чонгук молча прижимает худое тельце к себе. Он всё ещё на грани безумия, ему всё ещё хочется рвать и метать, метать и рвать, но объятия Тэхёна успокаивают. Они словно подавляют весь тот негатив, что копится внутри Чон Чонгука.              Но стоит Тэхёну отлипнуть от него, чтобы обнять Чимина, как Чонгук вновь ощущает то, что ощущать не должен. Он сталкивается с обеспокоенным взглядом Намджуна и читает в его чёрных глазах немой вопрос: «А Сокджин?»              — Это ты, — выдыхает Чонгук и делает шаг к Намджуну. Он не замечает, как становится центром внимания. Он видит перед собой только одного человека, их несменного лидера, их надёжную опору и защиту, старшего брата, который всегда выслушает и поможет. Видит и испытывает жгучую ненависть. — Ты виноват! Он любил тебя, сукин ты сын. А твои шавки загрызли его, как какое-то мясо. Ты убил его!              Обвинение несправедливое, и Чонгук прекрасно понимает это, но остановиться не может. Его несёт, и образ милого Сокджина улыбается ему с того света, нежно гладит по шее, чешет за ухом. Чонгук не может обвинить в смерти хёна безмозглых тварей, он может обвинить только тех, кто в состоянии нести ответственность. Всю дорогу Чонгук винил себя, а теперь, когда он выжат досуха, когда от него ничего не осталось… Чонгук винит Намджуна.              — Он так сильно любил…              Намджун издаёт странный звук, похожий на крик умирающей птицы. Он резко поворачивается к ним спиной и отходит в сторону. Чонгук смотрит на широкую спину хёна, что уменьшилась вдвое, и осознаёт, что сломал. Сломал человека.              — О чём ты? — Хосок встаёт напротив Чонгука, заслоняя собой Намджуна. — Что происходит?              Чонгук молчит, и ответить приходится Чимину.              — Сокджина-хёна укусили. Чонгуку пришлось его убить. — Глаза Чимина красные и опухшие. Он выглядит так, словно вот-вот грохнется в обморок, и ни у кого не возникает сомнения, что рано или поздно это произойдёт.              Хосок медленно опускается на корточки, опирается локтями на колени и скрещивает руки за шеей. Он смотрит на землю и ловит ртом недостающий воздух. Внутри разрастается губительный пожар, сжигая беспомощные внутренности.              Хосок сгорает изнутри, но снаружи он мёрзнет.              Злость оставляет Чонгука, стоит ему услышать тихий плач Тэхёна. Чон осторожно обнимает его, позволяет уткнуться в свою толстовку, шепчет какую-то утешительную хрень. Им надо идти. Чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы заново собрать конструктор и увести хёнов в безопасное место. Если такое место вообще существует. Он больше ни в чём не уверен.              Слишком много они потеряли за один день. И новый удар, словно заряд электричества, окончательно сбивает их с ног. Потому что в магазине, где должны быть Шин и Юнги, их нет. Зато обнаруживаются выломанное окно и застрявшие в нём твари, упавший стеллаж, служивший защитой, и кровь, много крови, хрен пойми чьей.              Хосок отчаянно мечется по небольшому помещению, пропахшему испорченными продуктами, в поисках хоть каких-то следов. Он находит клочок ткани от клетчатой рубашки Юнги, а после четырёх заражённых на складе, жрущих кого-то. С громким рёвом Хосок кидается к ним, собираясь уничтожить всех до единого, но его вовремя перехватывает Чонгук и силой, буквально за шкирку, вытаскивает из склада. Дверь он предусмотрительно запирает на ключ.              — Здесь нам не выжить. — Голос Чимина больше не звонкий, не мягкий. Он хриплый и низкий, как у прожжённого пьяницы. — Тварей больше обычного. И какие-то люди… Если бы не они.              И все молча подтверждают. Если бы не они.                     Два дня они ищут намёки на то, что Юнги и Шин живы, но ничего не находят. Тучи стремительно сгущаются над городом, накрыв его серой пеленой. Всё чаще раздаются непонятные взрывы, крики, плач, почти всё то, что было в первый день эпидемии, перед «затишьем». Всё чаще они натыкаются на убитых людей, которые в дальнейшем послужат кормом для тварей. Положение в Канбук-гу с каждой минутой ухудшается, и возникает необходимость как можно скорее валить.              Что-то грядёт. Что-то более страшное.              Они обзаводятся новой машиной. У них нет ключей, и Чонгук, вспомнив все дела об угонах, которые поступали в его участок, пробует сделать что-то похожее сам. Он выбирает автомобиль старого производства и, сняв крышку с рулевой колонки, борется с проводами. Когда автомобиль заводится, они сразу же садятся в него, чтобы покинуть это проклятое место.              Чонгук сворачивает на восток, сразу въезжая в Новон-гу. За эти два дня безрезультатных поисков они почти не разговаривали, и тем более не обсуждали, что будут делать, когда выберутся из города. Словно всем одновременно вдруг стало плевать, что с ними станет. Чонгук пару раз косится на сидящего впереди Тэхёна и приходит к выводу, что нет, ему всё ещё не плевать.              Чего они действительно не ожидают, так это того, что граница района выглядит как скотобойня. Сотни мёртвых сгнивших тел и столько же здоровых на вид людей, облачённых в гражданское. Спешно поставленный сетчатый забор местами сломан, где-то проделаны дыры — люди пытались сбежать во чтобы то ни стало.              Они пробуют объехать кровавое поле, но чистыми отсюда не выбраться. Под колёсами чавкает грязь, перемешанная с кровью и человеческими останками, хрустят чьи-то кости. В конце концов Хосок не выдерживает и молча выходит из машины. Остальные следуют его примеру. До контрольно-пропускного пункта они добираются пешком.              Ни души. Пусто.              Они проходят через вымершее КПП, всё ещё ожидая какой-нибудь западни. Но никто не спешит нападать, ни люди, ни заражённые. В будке охраны Чонгук находит пару пистолетов и дробовик. То, что нужно, взамен утерянному. Не раздумывая, он хватает их и прячет в рюкзак, жертвуя другими необходимыми вещами. Хосок хочет возразить — они практически выбрались из города, зачем им огнестрел? Там, в нормальном мире, их примут за психов или за террористов, если они явятся с нелегальным оружием. Хочет, но не возражает, потому что потемневший взгляд Чонгука говорит за него: Чонгук не верит, что там, за городом, всё нормально. Что власти прекратили распространение вируса.              Ведь то, что они видят, может означать только одно — твари прорвались за пределы Сеула.              Слишком долго они отсиживались на одном месте. Шанс попасть к здоровым людям безвозвратно утерян. А может их задержка, наоборот, спасла им жизни. Кто знает, как долго люди стояли в очереди, чтобы их проверили и пропустили. За это время в толпе могли умереть и возродиться сотни людей. Страшно представить, какая здесь началась паника. Некоторым повезло больше, они умерли от пули — в такой неразберихе сложно не попасть в невинных, если кто-то вообще пытался в них не попасть.              Они покидают город не как победители, и не как проигравшие. Они покидают его никем.              Тэхён в последний раз оглядывается на Сеул. На фоне кроваво-красного неба он кажется серым, невзрачным. Раненым в самое сердце. Густой чёрный дым куполом возвышается над городом. Маленькие точки вертолётов напоминают надоедливых мошек.              Где-то там остались его дом, его будущее, тела его близкого друга и отца, тела всех тех, кого он когда-то знал и не знал. Там же остался его шанс на нормальную жизнь, с видеоиграми, тёплым пледом и вкусной едой. И остался он — прежний Ким Тэхён, беззаботный раздолбай, что спит днём, играет ночью, готовит отвратительный кофе и слушает музыку на полной громкости, мешая соседям. Где-то там среди горящего бетонного леса осталась вся его жизнь.              — Что нам теперь делать? — хрипит Тэхён, не обращаясь ни к кому конкретно.              Чонгук слабо улыбается, обнимает Тэхёна за талию и притягивает к себе. Он поворачивается к хёнам. Чимин бледнее обычного. Намджун ещё держится, но от сильного лидера практически ничего не осталось. Он всё время молчит и не ест. Лишь Хосок не отводит от Чонгука серьёзного взгляда, будто ждёт от него какого-то решения.              Долгое время Чонгука оберегали хёны, заботились о нём, как о ребёнке. Так может настал час ему позаботиться о них?              Чонгук снова смотрит на Тэхёна, грязного, измученного, но по-прежнему до боли любимого. Когда-то Сокджин-хён сказал, что мы начинаем по-настоящему ценить людей, только когда теряем их. Чонгук столько раз терял Тэхёна, что, кажется, случись это снова — и он не сможет жить.              — То же, что делали до сих пор. — Чонгук поднимает голову к небу и щурит глаза от слепящих лучей заходящего солнца. — Выживать.                     — Поверить не могу, что ты впустил их!              — Там были дети.              — От кого-то я уже это слышал. Никогда не любил спиногрызов. От них одни проблемы. Ну сам подумай, это было глупо! Мы чуть не погибли. И вот как мы доберёмся до наших? Связи-то нет. Ничего нет! И рюкзак один на двоих. Господи, я словно вступил в супружескую жизнь. Где моё кольцо?              — Заткнись. — Юнги отвешивает Ко затрещину и удовлетворённо хмыкает, услышав болезненный стон. — Если ты будешь молчать, жить станет легче.              — Кому легче?              — Мне.              Они сидят на крыше булочной, едят сухой завтрак прямо из коробки и смотрят на закат. Твари топчутся внизу, настойчиво тянут руки. Юнги представляет, что они молятся ему, своему идолу, и на душе становится как-то спокойнее. В своих мечтах Юнги — популярный рэп-исполнитель. Он греется в лучах славы и фанатской любви, и каждая девчонка, проникшая в его гримёрку, хочет с ним переспать. В мечтах Юнги приглашает всех своих друзей в новый загородный коттедж, который не пропах прошлым, несбыточными желаниями и амбициями. В мечтах Юнги — жуткий трезвенник, у которого в будущем сексапильная жена и талантливый ребёнок, а Ко Шин — носильщик воды, и ему никто не даёт. В мечтах Юнги…              Шин смачно харкает, и его слюна шмякается о чью-то башку. Юнги демонстративно морщится, хотя внутренне ржёт.              К чёрту всё. Старый Мин Юнги умер вместе с Сеулом. Новому Юнги не нужны бесполезные мечты. Он и так знает, чего на самом деле хочет.              Юнги достаёт из рюкзака припрятанную на чёрный день бутылку — в этот раз действительно последнюю — и бросает в рычащих тварей.              Новый Мин Юнги хочет жить.       

Конец первой части (или последней).