Загадка забытой цивилизации

      Отабек ужинает сгоревшей картошкой — отвлекся на телефон, забыл помешать, с кем не бывает. С ним, например, такое постоянно случается. Хотя рассеянным или невнимательным его не назовешь.       По радио говорят про сильный подземный толчок в Африке на горе Тубкаль. Отабек был совсем недалеко от нее всего полгода назад, в том же горном массиве северо-восточнее от нее нашли древние постройки. Все разводили руками — постройки датируются четвертым тысячелетием до нашей эры, но сделаны они так технологически грамотно, так инженерно точно, что это выглядит, как розыгрыш. Потому что это построено раньше египетских пирамид. Обработка камня, удобное расположение, узоры, выглядящие, как хороший дизайн, а не случайные пятна или корявые изображения животных, — все говорило о невероятно высоком уровне развития. Какого на этой территории просто-напросто не могло быть в то время.       И письменность там тоже нашли — язык по сложности не уступает современным — не клинопись, не иероглифы, а именно сложный язык, с алфавитом и своей грамматикой.       Это был нонсенс. Страшно вспомнить, какую шумиху подняли уфологи. Отабек пару раз натыкался на передачи по Рен-TV.       Отабеку очень повезло, у него великолепный научный руководитель, да и просто быть знакомым с хорошим человеком — Яковом — большая удача. Тот сумел собрать вокруг себя семерых — если считать его жену, мужа Виктора и самого Отабека — замечательных специалистов, и отправиться одним из первых изучать найденную находку. Он же и смог расшифровать письменность «Синих людей» — «Альсифир узбиратов», как они сами себя называли.       Но ответов ни то, как они добились такого технологического уровня, ни куда они внезапно делись, бесследно исчезнув с лица земли на шесть тысяч лет, это не дало. Яков предполагал, что поселение было лишь маленькой деревней, но больше пока не нашли ничего. А теперь еще и это землетрясение… возможно оно разрушит то, что могло бы еще остаться от древней загадочной цивилизации.       Вообще, за последние три-четыре года все резко стало меняться и рушиться — то наводнения, то такие вот подземные толчки, то аномальные температуры. Экологи кричат про катастрофу мирового масштаба, сильно верующие — о последних временах, интернет каждый месяц сообщает новую дату конца света. От этого становится неуютно и неприятно — невольно задумываешься: «а что, если они правы?». Правда, ни одно из предсказаний еще не сбылось. Это немного успокаивало и заставляло лишь ухмыляться, когда он натыкался на надписи вроде: «ученые сказали точную дату конца света! Это случится… читать далее». Просто люди хотят заработать денег на всеобщей истерии. Ничего нового.       Отабек выкидывает в мусорку сожженную картошку — есть это все равно невозможно, горчит очень уж сильно, — с легким чувством вины перед самим собой ставит тарелку в раковину на гору другой грязной посуды, идет в свою комнату и ложится на кровать. Помоет он все эти чашки-ложки-сковородки завтра (он будет говорить так себе до тех пор, пока попросту не закончится чистая посуда).       Он мечтал быть археологом с детства, с тех самых пор, как мама рассказала про эту профессию. Он запоем читал книги по истории и с восторгом ходил по музеям. Лет с шести он, не замолкая, рассказывал про древние цивилизации, про то, как ученые расшифровывали их письменность, делали догадки про их религию, возводили макеты их жилищ. И вот, ему двадцать три года, он участвовал в экспедиции, которая исследовала одну из самых загадочных цивилизаций мира, помог в расшифровке их письменности, знает столько, что может читать лекции — довелось пару раз вести у первокурсников, когда Фельцман плохо себя чувствовал, — а удовлетворения от жизни у него нет. Глупо. И так по-современному.       Как будто бы чего-то не хватает, как будто паззл из трех тысяч деталей собран, а одного кусочка центрального нет. И все усилия, затраченные на этот паззл, сразу обнуляются.       Выпивка его не прельщает, в отношениях все не клеится, хотя вроде бы и люди чудесные попадаются, но все… как-будто не те. Как-будто он знает, кого он ищет, но найти не может, как ту самую детальку. Отабек зажмуривается, переворачивается на другой бок. Завтра вставать рано, а он думает о всякой фигне. А где-то под ребрами сидит мерзкий скользкий червячок, который гложет изо дня в день. По ночам особенно сильно чувствуется.       Думал даже к психологу попробовать сходить, но потом решил, что не стоит. Не на что жаловаться. У него и проблем нет, и друзья хорошие есть, и семья понимающая, которая ориентацию его спокойно приняла, и жизнь, полная приключений, и зарплата очень приличная. А ему все чего-то мало.       «Болезнь поколения такая» — сказал его отец, когда он высказал немного о пустоте, которая почему-то жрет его изнутри.       Дед высказался намного грубее и прямее: «зажрались вы». И Отабек не мог с ним поспорить.       Ставит будильник и забывается в мутном мареве. Последние несколько лет и сны-то толком не снятся, как будто он и там что-то ищет или чего-то ждет. ***       Просыпается он не от будильника — мелодия другая. Промаргивается, и тут же сон снимает, как рукой. В уголке телефона светится время — пять сорок семь часов утра, но звонит Яков. Фельцман — человек старой закалки, после десяти вечера и до восьми утра никаких звонков, сообщения строго до двадцати трех ноль-ноль и с шести тридцати. Он и сам по такому принципу живет, и от коллег и учеников того же требует. Только если не что-то срочное.       Тогда, если не возьмешь трубку, могут случиться большие проблемы. — Алло?       Голос у Якова немного нервный, сбитый, будто сам только проснулся, а тут же успел сделать тысячу дел. — Прости, разбудил, слышал про землетрясение? — Отабек согласно мычит, включая лампу. — В породе горы… Тю… Тюм… или Ту… понял меня, нашли разлом. Пещера открылась, там у входа символы — «Альсифиры» наши, мне уже фотографии прислали. Правда не разобрать ни черта, но вы молодняк глазастые, авось разберетесь. Но точно «Альсифиры», тут сомневаться не приходится. Наверху уже подсуетились, послы напряглись, к девяти визы и разрешения все будут готовы. Все штампики прямо в аэропорту поставят, в два сорок уже вылет. Сумку собирай и пулей в университет. В самолете доспишь. Тем же составом едем. Отбой.       Отабек ошарашенно вздыхает. А что, если там, в этой пещере и есть все ответы на вопросы, которые исследователи задавали себе? Столица должна была быть при таком уровне развития, не могло стихийно возникнуть такое развитое поселение. А если там есть ответы, почему город оказался покинутым? Почему никто никогда не слышал о них, как они исчезли, не оставив о себе ни единого упоминания?       Но об этом он потом вместе с остальными поговорит и подумает. Потом. Достает с балкона чемодан, задержавшись все же, чтобы покурить — он себе редко позволяет, но сейчас нервы напряжены, как струна, так что можно — и идет складывать вещи. В Африке сейчас лето, но они будут высоко в горах, там, на Тубкале, даже трассы горнолыжные есть, поэтому он набирает по большей части не лёгкие футболки и шорты, а теплые кофты и горные ботинки. ***       В аудитории, где обычно Фельцман ведет лекции и семинары, ярко горит свет и стоят несколько больших чемоданов — все с оборудованием, Отабек уверен — одежду и личные вещи Лилия скорее всего привезет сразу в аэропорт, она не особо любит сборища и сборы. Да и, может быть, поспит хоть еще немного, все-таки возраст уже не тот у нее, чтобы спать по пять часов в сутки. Хотя у Лилии здоровье ого-го какое, любой студент обзавидуется.       Яков говорит пойти и купить всем по чашке кофе в кофейне за углом, потому что от того, что за тридцать пять рублей можно купить в автомате в университете скорее можно коньки отбросить, а не проснуться, и дает Отабеку деньги.       Не то, что бы Алтын не мог за свой счет купить семь чашек кофе, но деньги эти выделены им на потребности в дороге и на месте раскопок, и просто так тратить личные финансы было бы глупой расточительностью. Когда он возвращается, на первом ряду уже сидит Гоша Попович, уронив голову на руки. Его чемодан — ярко-фиолетовый, такого оттенка, что глаза слезятся при взгляде на него — стоит рядом с чемоданом Отабека. Аскетично-чёрным.       Гоша говорит, что его чемодан сложно проглядеть при получении багажа, а если уж его и потеряют, то найдут быстро. Хотя Отабек подозревает, что дело в том, что этот чемодан Гоше просто нравится, но он этого почему-то не признает.       Георгий вообще хороший малый, только влюбчивый — жуть.       Поступал три раза, два раза был отчислен, и оба из-за девушек. Те его бросали, а Гоша топил свое горе в слезах и алкоголе. После первого вылета отслужил, после второго Фельцман, к которому Попович рвался, до смерти хотел быть на его кафедре, сказал: «последний шанс даю, больше тебя к себе не возьму, будь ты двадцать пять раз хоть гением, хоть уникумом. Какая будет разница, если ты просто не закончишь?», — и Гоша взялся за ум. А может быть просто повзрослел, кто его знает. И хоть он до сих пор расставания тяжело переносит, но уже несомненно намного легче, чем раньше.       Яков в нем даже не столько профессионализм ценит, сколько настойчивость и упорство. Да и Гоша чудесно все систематизирует и выполняет все поручения. Если ему скажут что-то сделать — хоть в лепешку расшибется, неделю не будет ни спать, ни есть, но вовремя все сдаст.       Яков говорит с кем-то по телефону, уйдя в лаборантскую и что-то там роется, слышно, как что-то периодически гремит и стукает. Отабек узнает испанскую речь, вроде бы второй официальный язык в Марокко — скорее всего договаривается о транспортировке их экспедиции от аэропорта.       Они с Гошей пьют кофе, успевают поспорить на место у окна самолета, кто приедет раньше — Мила с Сарой или Виктор с Юри, — и когда тяжелая дверь открывается, Отабек победно ухмыляется. Попович разочарованно вздыхает. Мила первым делом делает большой глоток кофе, передает Саре ее чашку — бумажный стаканчик, если быть точнее, и только потом здоровается. За ухо у нее заткнута неизменная сигарета.       Мила, пожалуй, из всей их компании как друг ближе всего Отабеку. Гоша слишком уж для Алтына драматичный, а такое он не особо любит, Сара слишком отстраненная, Виктор с Юри — вообще отдельная тема, а Яков скорее подходит на роль доброго и очень хорошего отца, нежели друга. Все может дать: и знания, и совет, и пинок в нужном направлении. С Лилией же он почти не общается.       Хотя историю знакомства ее с Фельцманом знает до мельчайших подробностей: столько раз ее рассказывали все, кому не лень. А не лень никому.       Яков очень любил балет по молодости. Лилия была балериной. Фельцман дарил ей цветы и ждал возле выхода для персонала лишь для того, чтобы поддержать ей дверь. И когда Барановская спросила прямо: «чего ты хочешь?», — он ответил: «тебя себе в жены».       Недавно праздновали сорок лет их свадьбы.       В здании университета прохладно, а может быть это с недосыпа так кажется. Мелко трясет и пальцы дрожат.       Хотя такое состояние может быть из-за излишней нервозности. Правда, сегодня она вполне оправдана. Не каждый день находят пещеру, к которой имеет отношение древнейшая цивилизация, которая оказалась совершенно забыта и не оставила после себя ни единой легенды или упоминания в каком-нибудь предании. Хотя, может быть, они плохо искали.       Сара звонко зевает, кутается в серое модное пальто плотнее, ложится головой к севшей на стул рядом с Отабеком Миле на колени и закрывает глаза шарфом. — Где наши Никифоровы? Девушки опять быстрее, чем они, собрались. А мы, между прочим, дальше живем.       Сара с Милой знакомы еще со старших классов — когда родители Сары развелись, и ее мать, пробывшая в браке за итальянцем, без малого, шестнадцать лет, забрала детей и уехала на родину. Квартира, которую они сперва сняли, а после и вовсе выкупили, так уж она понравилась им троим, оказалась прямо напротив двушки, в которой Мила жила с бабушкой.       Они вместе ходили в один класс, вместе ездили в Италию к отцу Криспино — он платил и за бесшабашную рыжую подругу дочери, — вместе поступили в вуз — только вот, на разные факультеты. Мила стала превосходным остеологом, она может с одного взгляда на скелет выяснить пол, возраст, расу, условия жизни, как долго он пролежал в земле и в каком климате.       Сара мастер в своем деле — анализ и датирование. Глиняные черепки для нее говорят больше, чем люди — кроме Бабичевой и брата, конечно, — по борозде на камне она делает выводы не только о том, каким орудием эта борозда была оставлена, но и примерный век ее появления, ведь все обрабатывали по-разному в разные эпохи. Отабек очень ценит ее, как специалиста. Да и как человек она тоже хорошая, просто у них нет особых тем. Но приятно поговорить за чашкой чая они могут.       Когда Мила врезала парню, который пытался подкатить к Саре, никто не удивился. Они были вместе и беда того человека, который попытается их разделить. Удар у Милы что надо — она не только на танцы ходила с Криспино на пару (те великолепные постановки забыть невозможно, они завораживали и околдовывали), но и на бокс самостоятельно. Парню тому она вывихнула челюсть, благо Фельцман замял скандал.       Но больше к Саре никто не лез — территорию Мила обозначила очень четко. И сейчас, когда в малиново-желтых отблесках из окна они дремлют, держась за руки, Отабек думает, каким же надо быть идиотом, чтобы не заметить между ними этой связи и попробовать ее нарушить.       Занимается поздний зимний рассвет. Яков устало садится рядом с Гошей, делает глоток уже остывшего кофе. — Где там наши герои-любовники? Звонить им что ли? Вечно копаются дольше всех.       Историю Виктора и Юри, так же, как и Барановской с Фельцманом, знают все. Даже те, кто не знают ни Никифорова, ни Кацуки лично. И про то, как по обмену приехал тихий студент-японец, и про то, как Виктор своим напором и настойчивостью так испугал парнишку, что тот за три часа собрал вещи, забронировал билет на самолет. И о том, как Виктор, нахватав штрафов на семь тысяч рублей, успел в аэропорт за десять минут до того, как Юри прошел регистрацию.       А дальше история становилась настолько приторно-сладкой, что Отабек даже не хотел о ней вспоминать лишний раз.       Яков все заскоки Виктора терпит, хоть и сжав кулаки, краснея до самой шеи и потея на лысине, по двум основным причинам: во-первых, Никифоров — первоклассный специалист по языкам — говоря без лести и честно, он очень помог в расшифровке языка Альсифиров. Настолько, что вряд ли Яков бы справился без него. Отабек думает, что если перечислять только те, на которых Виктор свободно говорит без словаря, то все равно не хватит пальцев на ногах и руках.       А вторая причина — они родственники.       У Якова две родные сестры — и обе младшие. Одна замужем за неким Плисецким — приятный старичок, этот Николай, Отабек с ним виделся раза два; вторая — за довольно надменным Никифоровым. С ним Фельцман даже за руку не здоровается, а это о многом говорит. Правда красавец он хоть куда даже сейчас, далеко уже не в молодом возрасте, тут уж не поспоришь.       В Викторе отцовские гены проявились с самой лучшей стороны.       Еще в пользу Виктора играет тот факт, что он умеет найти общий язык с кем угодно — разговорит так, что узнает все, что нужно и даже больше. Очаровывает он своей харизмой и миловидной улыбкой.       Только вот один раз они все вместе пошли в парк развлечений и там был тир. Холодный прищур, злой почти, полный расчета, — точно не по банкам жестяным стрелял, а по личным врагам — навсегда этот взгляд перечеркнул все вроде бы добрые и даже бесхитростные улыбки Виктора.       Виктор спортом раньше занимался — фигурным катанием, вроде — да то ли не пошло, то ли языки ему были куда интересней, но забросил. Лилия однажды цокнула языком и сказала как-то грустно: «такой талант пропал», — вот и все.       Про Кацуки Отабек не мог сказать ничего плохого — хотя чем-то они с Виктором сошлись все же, хотя и Виктора Отабек плохим не считал — каждый просто по-разному живет. Юри — кроткий и мягкий, и хоть он и историк по образованию, в экспедициях он на самом деле выполняет обязанности повара, и надо сказать, хорошо выполняет — никто не ходит голодным, никто ни разу не жаловался на то, что приготовил Кацуки, потому что это на самом деле вкусно. Отабек слышал, что у его семьи в Японии гостиница, в ресторане которой они сами готовят. Там, видимо, и научился.       А еще ему любит плакаться Гоша. Отабек не уверен, что Юри понимает хотя бы половину, но Поповичу нужен слушатель, а Кацуки вовремя участливо кивает. Тоже полезно. Георгий, кстати говоря, дальний родственник Лилии. То ли троюродный племянник, то ли внучатый, в их родословной сам черт ногу сломит. Поэтому-то Попович так настойчиво и шел именно к Якову на кафедру — знал, что он лучший в своем деле. Потому-то Фельцман и давал повторные шансы. Но вот чего Яков никогда не мог бы стерпеть — халтуры и прогулов. Поэтому Гоша и вылетал дважды.       Яков смотрит на настенные часы, хмурится и тянется в карман за телефоном, но не успевает даже найти его, как в коридоре слышны шаги и стук чемоданных колесиков. На пороге вырастает чета Никифоровых-Кацуки. Конечно же, оба они аккуратно причесаны, бодры и веселы. У Юри небольшой чемодан — он всегда берет все самое необходимое, в отличие от своего мужа — у Виктора будет явный перегруз. Хотя Отабеку думается, что это никого не смутит — им визы сделали за несколько часов, на пять лишних килограммов точно закроют глаза. Яков тяжело вздыхает, сурово глядит на Виктора и с характерным стуком ставит стаканчик на стол. — Ты там на балы ходить собрался? ***       Полтора часа езды до аэропорта, поиск среди толпы Лилии, регистрация и посадка прошли как-то мимо Отабека. Да и мимо большей части экспедиции, надо полагать — все сонные, напряженные и нервные. Кроме Виктора, естественно. Тот, не умолкая, что-то говорит, восторженно толкает Юри в бок, исчезает из поля зрения, выводя Якова из себя.       Они успели коротко посовещаться, пока ждали такси. Успели бы больше, если бы не пришлось ждать двух членов экспедиции, но говорить что-то несколько раз Яков очень не любит.       Пещера, в которую, кстати, никто так и не зашел, — местные очень суеверные, сказали, что боятся разбудить злых духов, — состоит из двух частей, вторая из которых прикрыта куском породы, находится на высоте двух с половиной тысяч метров над уровнем моря — снега там нет, тем более, что в южном полушарии лето, но условия работы будут тяжелыми из-за разреженности воздуха. Им, как ведущим специалистам, предоставили возможность вести раскопки пока единолично. Это величайшая честь и удача.       Фото надписи над входом, которая, несомненно, сделана Альсифирами, но разобрать там почти ничего нельзя — слишком темно, да и сама фотография смазана. Прочитать вышло только слово «вина», да и то, никто не мог быть уверен, что разобрали они его правильно.       Потом было почти пять часов перелета, полного турбулентных зон, блюющий за его сидением мужик, истерично плачущий младенец в передней части самолета — зачем, спрашивается, таких маленьких детей таскать на самолет, если все прекрасно знают, что у них уши закладывает и им плохо. Так что, сойдя с трапа самолета на, кажется, плавящийся асфальт, Отабек был готов убивать. Чуть меньше Милы, но чуть больше Якова.       Полтора часа езды по пыльной дороге на микроавтобусе, пропахшем тухлыми фруктами, с орущей все время отвратительной музыкой на полную громкость колонок, и ужин в маленькой гостинице под прицелом любопытных взглядов хозяев, которые в открытую пялились и перешептывались, тоже не прибавляли настроения и энтузиазма.       Хотя, на самом деле Отабеку было уже глубоко плевать. Не то, что говорить — думать тяжело. Так что «Синие люди» вместе с их тайнами и загадками подождут до завтра. А его пока ждет теплый приятный душ, блаженная тишина, кондиционер и кровать с прохладными свежими простынями.       Кажется, что больше ничего и не нужно для счастья.