его-не его солнце

В медленном танце. Кружась в проецированном звёздном космосе, разливая остатки красного вина на своё белое платье-пачку. Запутываясь, чуть не падая, улетая куда-то под жесткую музыку, еле доносившуюся из динамиков, сквозь пелену таблеток и пьяного угара. Ева Квиг Мун — девочка-звёздочка на устах Вильяма Магнуссона. Девочка-огонь, проникающая в сердце, по пути выворачивая и выжигая остальные внутренности, оставляя их стопроцентно недееспособными без её присутствия рядом. Разбиваясь на миллион атомов, заполняя собой всё пространство, где при раздаче ей не досталось места. Девочка-солнце, опаляя шею своим диким дыханием желанием невесомого прикосновения к его щеке. Губами. Девочка-которая-не-его. Всё как-то мимо, по-детски глупо и скованно. Не отрезвляет, увлекая. Его нервные смешки, поверх слегка запотевшего бокала с бултыхающимся на дне Jameson, когда невозможно отвлечься от плавных изгибов её манящего тела. Его «отъебись» Шистаду, который непонимающе смотрит на лучшего друга и уходит куда-то к очередной, бросив равнодушный, словно на сгнивший давно труп, взгляд на уже его-бывшую Еву Квиг Мун. Его «ага-ага», сквозь пелену её рыжих волос, которые везде-везде, Сатре, оказавшейся так некстати рядом. Всегда некстати последние двадцать четыре на семь. Её поцелуи морозят кожу, сбивают дыхание, только потому что Отвали-Нура-Сатре, уже такая ненужная, но такая прирученная. Отработанная. Скучная. А девочка-солнце смотрит не наиграно сладко, прикрывая затуманенные глаза, растворяясь сама в себе — не в нём. Музыка продолжает долбить, отбирая у него его-не его Еву Мун. Она смотрит сквозь, откидывает волосы, усыпанные яркими перламутровыми звёздами, назад, оголяя молочную шею с едва заметной меткой багряно-сливового оттенка, разливающуюся слишком быстро, не позволяя насладиться воспоминаниями, что девочка Мун становится покорнее в его руках. Она не грязь. Ева Квиг Мун — похоть в чистом виде, как его ирландский виски, горечью отдающий на её губах. Покорность Сатре в подмётки не годится, утопающей сейчас в собственной нирване, Мун. Неоны в её волосах ярко пляшут, словно подыгрывают этой девочке, выставляют её напоказ, обнажая. Забирая себе, не отдавая Магнуссону настолько, насколько он может хочет. Переливаются розовым, белым, жёлтым. Оставляя блики на её нежной коже, не давая ей померкнуть. Ева Квиг Мун совсем не покорная. Она грызёт его изнутри-снаружи, пожирает внутренности, медленно и с отвратительно-волнующим блеском в глазах смотрит, перебирает органы, выжигая взглядом зелёно-карих глаз, кусает, когда он входит слишком-слишком грубо, подавляя, забываясь в жарких стонах. Облизывает свои пухлые губы, размазывая ту самую красную помаду из вильямовского любимого. Порно. Странно смотрит, словно изучает, сверху вниз, разрешая войти в себя — грубо. П-р-е-д-л-а-г-а-е-т. Поддаётся, играет в кошки-мышки. Роли раздаёт заранее, сценарий без импровизации. Кусает больно-больно, оставляя кровавые полумесяцы на магнуссовских ключицах, улыбаясь, как самое настоящее дьявольское отродье, заполучившее душу молодой девушки. Его-не его Ева Квиг Мун и есть дьявол. «Давай сбежим». Глазами, движениями, губами, подолом платья, заплетающимися ногами. Шепчет, предлагает, кричит. Извивается на месте, едва придерживая бледными тонкими пальцами бутылку красного сухого Mezzacorona Cabernet Sauvignon. Видит в ответ: «Не сейчас». Отворачивается. Его-не его девочка-звёздочка Ева Мун роняет свой авторитет в слабости, совершает фатальную ошибку, и он понимает — она потеряна. Непоправимо и надолго. Для всех, к его огромному сожалению, — не для него. Всё только начинается, когда рыжие кудри наматываются на кулак, притягиваются ближе, вынуждая измазанный в красной помаде рот беззвучно кричать в глухом экстазе, а глаза закатываться, словно в наркотическом приступе, который Ева Квиг Мун вызывает у Вильяма Магнуссона и без пресловутых дорожек, разделённых одной из кредиток. Удовольствие, неоны, бутылка красного сухого. Калейдоскоп эмоций, бурлящий внутри обнажённых, полностью открытых тел, где нет — верности, порядочности, Нуре Сатре и Кристофферу Шистаду. Где да — грязному сексу, смятым тёмно-синим шёлковым простыням с россыпью звёзд, в которых Ева Мун тонет, захлёбывается, пытается выбраться, не растеряв по дороге последние граммы самодостаточности и гордости; поцелуям куда-то в макушку, словно отрезвляя, не давая ей погибнуть в его руках. Он не посмеет погубить свою маленькую звёздочку — согласится погибнуть сам в обрамлении её рыжих волос, которые душат-душат-душат, не позволяя отвести взгляд. Её крик — их stop слово, и он вдалбливает тело девочки-солнца, распяв её под собой, в отчаянной попытке выбить всю дурь из неё, из самого себя. Из их недо-чувств и полу-отношений. И он всё также продолжает сидеть, опрокидывать в себя виски, отгонять назойливую Сатре, у которой все слова — stop. Отвергает её назойливые поцелуи и совсем не видит вопросов в глазах цвета Северного Ледовитого. И смотрит-смотрит-смотрит. Театр одной девочки-солнца в паре метров от себя. Босая. Его-не его Евы Квиг Мун. Кажется — Его. Определённо.