Беги.

Тебе двадцать семь, когда ты вдруг осознал, что всё, что ты делал раньше, — полная ерунда, — и ты не хочешь больше этого. Называешь «ошибкой молодости», но потом смотришь на себя в зеркало, складываешь пальцы пистолетом, к виску их и представляешь, что стреляешь в голову, и желание закончить сейчас отпадает. Двадцать семь. Кто-то бы сказал: Все еще впереди! Мне даже не тридцать! Но ты скажешь: Тебе уже почти тридцать. Старик. Полжизни пройдено. Ты завел жену, думаешь на счет детей, а после бац — и ничего уже не хочется. Ни жены, ни детей. Кинуть бы в сумку рубашку одну, укулеле свою любимую и бежать. Далеко. В глушь. Забыть прошлое. И иногда лишь слать письмо Джошу, ведь он тебе дорог, как друг. Он вытащил тебя из такого дерьма, ты должен быть благодарен этому парню. Так что ты будешь извещать его периодически о своих делах и намерениях. Хорошо, ты вроде всё решил, однако тебя держит что-то. Что? Может, фэны? Семья? И вновь ты возвращаешься к истокам. Все это тебя и сковывает. Тебя знают повсюду, а Дженна не оставит твою спонтанную пропажу просто так, и вскоре тебя найдут. Подстроить бы смерть. Да и тут есть дырки в деле. Рано или поздно тебя кто-либо заметит, сдаст, а значит твоим планам не бывать. Живи уже тем, что ты решил. И вот ты подходишь к зеркалу этим новым утром. Опять желание умереть? Ты же знаешь как его усмирять, давай. В этот раз хуже, чем вчера, и «пистолет в руках» уже не помогает как раньше. Ладно, и что теперь? Смотришь на себя. Под глазами настоящий космос — синяки, сложенные улыбающимися дугами. Они одни на твоем лице радуются. Хотя, скорее это ухмылка. Тысячи ухмылок, за которыми ты видишь пренебрежительные взгляды. Двадцать семь. Пора подумать о чем-то более взрослом, Тайлер. Говоришь себе, и снова качаешь головой, словно старушка. Пряжи и спиц не хватает. Дженна стучится в ванную комнату и просит освободить ее, чтобы девушка смогла умыться и привести себя в порядок. Глупости. О какой красоте может идти речь, когда вся наша жизнь такая сложная и колкая? Ты отталкиваешься от раковины, так и не умывшись, открываешь защелку на двери. — Наконец-то, Тай! Чего так долго? — спрашивает жена и своими темными глазками смотрит на тебя, хлопая густыми ресницами. Ты молчишь, а в воображении уже ответил ей ста различными вариантами, какие только пришли на ум. Дженна не ждала слов, и едва ты вышел из помещения в коридор, закрыла за тобой дверь, будто нарочно громко ею стукая. И через пару минут оттуда доносятся плеск воды и пение девушки, которое ты любишь. Иногда. А иногда нет. Не оборачиваясь, уходишь на кухню. Там ждет завтрак. Твой любимый, да? Ты берешь вилку, нож. Нож. Вены, вены, вены! Тайлер, остановись. Ножом режешь еду, что вся начинка вытекает, как кровь из… Хватит. Но ты уже не можешь. Ты мыслишь об этом. Тебе двадцать семь. Прекрати думать о самоубийстве. Помни: Джош, родители, жена, фанаты, жизнь. Ты откидываешь ножик в сторону, он падает со стола, ударяясь о кафельный пол. За ним летит вилка. Ты запускаешь пальцы в волосы, опираясь головой на руки. Спокойно. Нельзя быть умиротворенным, когда вокруг все не так, как хочется тебе. Вслед приборам отправилась тарелка с завтраком. Прекрасно, тебе и убирать беспорядок. Вот увидит его Дженна… Нет. Беги. От проблем. От всего. Беги. Куда? Ты нуждаешься хотя бы в часовом одиночестве. Срываясь с места, бросаешься в коридор, к двери, к выходу на свободу. Голос жены затих. Ты не слушаешь это, тебе необходимо проветриться. Подумать. Блять, о чем? Ты сам то знаешь о чем важно подумать? Не о чем. Просто пройтись до железной дороги, посмотреть на поезда. Так? Не так. Броситься под один из идущих куда-то сцепленных вагончиков. Посмотреть — мало. И навсегда забыть о том, что было раньше, но ты снова вспоминаешь: родители, Джош, фанаты, жена, жизнь. Твой газ давно сломан, придавлен грузом тормозов. Ты не берешь ключи. Они не требуются. И, вдыхая морозный воздух наступившего восемь дней назад декабря, вдруг бежишь. Налево, направо; ты даже не запомнил. Уже восемь дней тебе двадцать семь. Двадцать семь. Очухался ты у дома чьего-то. Он знаком тебе и греет душу, потому что родной человек там живет, близкая душа. Голос дрожит от холода и страха. Перед самим собой. Ты это делаешь. Собираешься звать того, кто дорог тебе. Дороже, чем прочие. Ты делаешь несмелый шаг вперед, чтобы скорее оказаться у порога. Ты боишься, но нажимаешь на звонок, и жителей оповещает он о том, что к ним кто-то наведался в гости. Дверь тебе открывает радостный Джош, но улыбка с его лица вмиг спадает, когда ты бросаешься к нему в объятия и начинаешь рыдать, говоря, что устал. Устал. Он слышит и понимает. Приглашает в дом, но ты не проходишь. Нет сил. Джош смотрит на тебя. Отпускает взгляд на ноги. А после хватает на руки. Тяжело, но он терпит. Ради друга. Ради тебя. Кладет на диван в гостиной и спрашивает, чего тебе хочется. Ты просишь стакан воды, и Джош уходит за ним, собирается уходить, однако ты останавливаешь его, ловя за край футболки. — Не уходи, — ты отчаянно смотришь в его зеленые глаза, — пожалуйста. — А вода? — возмущается Дан, ведь ты сам сказал, что жаждешь пить. Почему тормозишь? — Не надо. Хочу, чтобы ты посидел со мной. Расскажи мне, как ты? — вот и оплошности твои. Зачем ты навязываешь себя кому-то? Почему ты задаешь вопросы? Для чего пришел к Джошуа? Ты тратишь его время. Ты мучаешь его расспросами. — Все по-старому. Только тебя реже видеть стал. Почему? Может, хочешь поиграть в видеоигры, как прежде? Или сходим куда-нибудь? — парень улыбается вновь, глядя на тебя. Искренние эмоции, Тайлер. Ты должен ценить их. Ценишь, но боишься. Все еще да. Ты перестаешь плакать и позволяешь Джошу убрать слезы с твоего лица. Когда он закончил, ты перебираешься в положение «сидя» и чуть поворачиваешь корпус в сторону друга. — Хочу. Ты должен мне помочь забыть о том, что я живу не так, как должен. — Но, Тайлер, что именно тебя беспокоит в твоем быту? Тебе не нравится быть музыкантом? Хочешь закрыть группу? Оборвать часть не только твоей, но и моей жизни? — Джош накрывает своей ладонью твою холодную костлявую руку. — Нет, я люблю музыку и знаю, что другим нравится то, что я делаю. Оно и мне нравится. Теперь. Спасибо, тебе, — ты обнимаешь Дана второй раз и утыкаешься все тем же ледяным носом в его горячую шею, — Я не уверен, что хочу жить с тем, с чем живу. Или с той. Дженна, она начинает пугать меня. Пугать, понимаешь, Джош? Ты отрываешься от теплого тела парня, ища в очах Джошуа поддержки. Он понимает тебя. Он видит настоящего тебя. — Хорошо, я помогу, чем смогу, — откликается Дан, поднимаясь с места, — Будешь чай? У меня как раз есть к нему гибискус, — ты любишь гибискус, правда? Он придает терпкий аромат напитку и нежный привкус. Всегда, приходя к Джошуа, вы наливаете по чашке и за столом обсуждаете что-нибудь интересное. — Спасибо еще раз, Джош. От чая, кстати, не откажусь. Помочь с его готовкой? — ты предлагаешь помощь, зная, что можешь обложаться или сделать что-то не так. Тебе двадцать семь. Ты до сих пор с теми же комплексами, что и в четырнадцать. Так и не вырос — твоя главная проблема. — Пошли конечно! В компании веселее. Заодно обсудим занятия, чтобы забыть хотя бы на день о существовании твоей теперешней жизни, — тебе хочется закричать о том, что ты еще ребенок. Ребенок, которого лишили глаз, ушей и рта, чтобы ты не мог сказать, когда тебя унижают; слышать, когда тебя хвалят; и не мог видеть, как любят, уважают, помогают, поддерживают, учат тебя. Но и наградили этими органами, чтобы ты мог услышать оскорбления; сказать что-нибудь глупое и обидное; увидеть, как тебя бьют, ненавидят, унижают, бросают, оставляют одним, ругают, наказывают. Ты тоже улыбаешься, но считаешь, что выглядишь как-то странно, и снова опускаешь уголки губ в тонкую ровную линию. А Джош так не думает — ты знаешь — ему нравится смотреть на тебя счастливого. А когда ты сим был? Хоть помнишь? Тебе импонируют красные волосы парня, ты любишь их ненароком трогать и долго разглядывать. Он покрасил их потому, что этот цвет у тебя ассоциируется со страхом перед ним, который ты стараешься перебороть. Джош много сделал для тебя, чтобы помочь справиться с боязнью своего альтер-эга, даже волосы перекрасил ради тебя. Ты обязан на руках его носить, но у тебя нет сил на это. Видишь, везде есть злосчастное «но». «Ты можешь, но… Ты чувствуешь, но… Ты умеешь, но…» Ты знаешь, что Джош поможет, но ты не уверен в своих действиях. Ты знаешь, что Джош твой друг и любит тебя, но ты думаешь, что навязываешь себя ему. Ты знаешь, что Дженна не твой человек, но все еще рядом. Ты держишься за Джоша и спасаешься себя, но ты думаешь, что «душишь» его этим. Слишком много предубеждений, которые не дают тебе сделать шаги, ведущие к спасению. Тебе стоит избавиться от них и следовать своему нутру, а не голосу, диктующему бояться. Ты оборачиваешься назад, когда выходишь из гостиной, и видишь, как за торшером прячется кто-то. Твои ужасы. Твои страхи. Твои ошибки. Это он. Сборище всего плохого в тебе. Твое эго, которому ты дал имя еще в далеком две тысячи четвертом. Ты снова зришь его. Так близко к себе. Так близко к Джошу. Ты не должен молчать. Скажи Дану, что видишь второго себя. И видишь его не ночью, не в темноте, не в одиночестве — сейчас! Но почему ты не говоришь об этом? Почему лишь ускоряешь шаг? Бежишь от проблем. Вновь. Вот вы уже в кухне. Тут пахнет мятной жвачкой и португальским кофе. Как ты любишь. Как Джош любит. Окно на улицу приоткрыто, и ты делаешь глубокий вдох чистого морозного воздуха. Джош смотрит на тебя, ему нравится это. Заметил, что он часто наблюдается за тобой? Может, смутило? Ни капли. Тебе доставляет удовольствие от того, что хоть кому-то ты не безразличен. И ты знаешь, что Дан обожает твою улыбку. Ты даришь ее парню. Снова и снова. Только ему. И нет другого человека, кто бы получил тебя настоящего. Со всеми ты такой: замкнутый и лживый. И один Джошуа имеет доступ к реальному тебе, потому что понимает и принимает тебя. Джош достает из шкафчика над плитой пачку чая, которую ему привезла подружка из Японии. Он кидает пакет себе в кружку и пакетик тебе. Парень знает, что ты не пьешь чай с сахаром, и поэтому кладет лишь себе ложку. Он смеется и удивляется, когда слышит, что ты употребляешь чай без сахарного песка. Но делает это искренне. Не как прочие. Налив в чайник воды, Джош ставит его на плиту и сидится за стол к тебе, чтобы скоротать время ожидания кипятка за непринужденным разговором. — Тай, хочешь сходить покататься на роликах? Я тут недалеко местечко одно знаю. — Можно было бы, да я не умею. И людей много. Все в курсе кто мы такие. Я боюсь, — ты не скрываешь себя перед Джошем. Ты. Вот он ты. — Я научу тебя. Это будет весело, а на других тебе должно быть все равно, Тайл, — прядь его красных волос падает на лицо, и ты спешишь заправить ее за ухо друга, потому что так лучше. Ты всегда говоришь Дану об этом, — Тай, спой, пожалуйста. — А что ты хочешь? — спрашиваешь ты, водя пальцем по дужке чашки. И ты не отказываешься от просьбы, потому как уважаешь Джоша. — Какую-нибудь свою песню. А какую — неважно. Они все лучшие, ты знаешь. Я знаю, — Джошуа смущенно опускает глаза, но ты уверен, что вновь сможешь посмотреть в его очи только запев. Секунда, и из твоих уст звучит лучшая, по твоему мнению, песня: — I don’t know why I feed on emotion, There’s stomach inside my brain. I don’t want to be heard. I want to be listened to, Does it bother anyone else, that someone else has your name? I scream, you scream, we all scream. 'Cause we’re terrified. Of what’s around the corner. We stay in place 'cause we don’t want to lose our lives. So let’s think of something better. Down in the forest we’ll sing a chorus, one that everybody knows. Hand held higher, we’ll be on fire, singing songs that nobody wrote, — ты замолкаешь. Смотришь на Джоша, и он поднимает взгляд на тебя. Глаза в глаза. — У тебя прекрасный голос, Тайлер. Лучшего мне не доводилось слышать, — он наливает чай, хваля твои способности. И это правда. Дан не врет. Он действительно считает тебя самым-самым, — Позволь спросить, по какой причине ты боишься Дженну? Я надеюсь, не обидел тебя вопросом. Точнее, не напугал ли? — Вовсе нет, Джишва, — и ты не врёшь, говоря это, — Я боюсь Дженну, ибо вижу в ней того, кого боялся в далеком детстве. Мне кажется, — ты подался вперед, будто страшась, что кто-то услышит, — он вернулся. Джош ловит тебя за руку, поднимая ее на уровень со своим лицом. Твоя ладонь оказалась у теплых губ друга, и он поцеловал ее, лаская тыльную сторону о щеку. — Не бойся. Все будет хорошо, Тайлуша. Тише, — тебя вновь начинает трясти, — Я здесь. Еще в шесть лет тебя успокаивала так бабушка, чтобы спасти от него, ведь именно любовь и ласка отталкивала его. И лишь Джош теперь знает как успокаивать тебя, он всегда помогал в такие времена. — Я думаю, это потому, что Дженна больше давит на меня своим присутствием, а ты знаешь как я не люблю его. Так насиловал меня и он. Поэтому, просыпаясь, я вижу позади Дженны его силуэт. М-мне страшно, Джош, — ты делаешь глоток от налитого тебе чая и, вернув кружку на стол, обхватываешь себя руками. Джошу не нужны просьбы и уговоры. Если тебе необходимо, он это понимает и делает. Посему парень обнял тебя. Без лишних слов.