рыжий в лёгких

Юлик ду­мал, что у Рус­ла­на го­ря­чие ру­ки, ина­че что ещё мо­жет быть жар­ким у че­ло­ве­ка с хо­лод­ным взгля­дом, ле­дя­ным сер­дцем и гни­лой ду­шой? Как же он иног­да меч­тал ощу­тить его теп­ло, ока­зать­ся в его объ­яти­ях, сог­реть свои веч­но­хо­лод­ные паль­цы в его ла­до­нях. Это­го так не хва­та­ло. Так бы­ва­ет и дол­жно быть. Его уби­ва­ла собс­твен­ная лю­бовь к Рус­ла­ну, а не сам он. Лишь то, что он соз­дал у се­бя в мыс­лях и лишь то, че­го ни­ког­да не бы­ло. Онеш­ко уби­вал се­бя собс­твен­ны­ми ру­ка­ми, да­же не прит­ра­ги­ва­ясь к се­бе. Те­перь, в пос­лед­ние ме­ся­цы сво­ей жиз­ни Юлий не ви­нит Ту­шен­цо­ва в том, что он не лю­бит его так­же силь­но. Вра­чи вы­пи­сы­ва­ют Юли­ку до­ро­гу­щие ин­га­ля­то­ры, ко­то­рые он по­лу­ча­ет в ап­те­ке бес­плат­но, что­бы хо­тя бы не­на­дол­го об­лег­чить стра­да­ния и про­жить чу­точ­ку доль­ше, чем он дол­жен. Ка­за­лось, что из-за сво­ей боль­шой люб­ви к родс­твен­ной ду­ше он был бо­лен все­ми бо­лез­ня­ми Зем­ли, но всё ог­ра­ни­чи­ва­лось лишь од­ним син­дро­мом. Прек­рас­ная ка­лен­ду­ла. Дро­жа­щий оран­же­вый. Прек­рас­ные ры­жие цве­ты зас­тря­ли глу­бо­ко-глу­бо­ко в лёг­ких пар­ня, и с каж­дым днём ды­шать ста­но­ви­лось всё слож­нее. Онеш­ко на­хо­дит ка­лен­ду­лу вез­де — она ме­ре­щит­ся ему под ок­ном па­нель­ных до­мов, ле­пес­тки в его ру­баш­ках, по­лу­рас­крыв­ши­еся бу­то­ны в за­пу­тав­ших­ся во­ло­сах. Она цве­тёт и буд­то на­чи­на­ет про­рас­тать в глот­ке. Юли­ку тош­но от то­го, что всё вре­мя пер­шит в гор­ле и все ви­дят, как с тру­дом он пы­та­ет­ся от­каш­лять­ся, зах­ва­тив нем­но­го воз­ду­ха в лёг­кие. Пер­вое вре­мя бы­ло труд­но дер­жать­ся, по­то­му что Онеш­ко про­дол­жал ку­рить, по­ка не на­чи­нал су­до­рож­но от­каш­ли­вать­ся в удушье. Он в лю­бой мо­мент мо­жет за­дох­нуть­ся, но по­ка каш­ля­ет кровью и цве­точ­ка­ми. Как же ми­ло. Ли­за пря­чет его си­га­ре­ты у се­бя в кар­ма­нах, но Юлик всег­да по­ку­па­ет но­вую пач­ку, как толь­ко это про­ис­хо­дит. — Жизнь сов­сем те­бя не учит. Ты не мо­жешь уме­реть та­ким мо­ло­дым, — она про­во­дит ру­кой по во­ло­сам и ог­ля­ды­ва­ет­ся на дру­га, си­дя­ще­го на кро­ва­ти, — что про­ис­хо­дит? — Мне уже не­че­го те­рять, Лиз. Де­вуш­ка взды­ха­ет и по­во­ра­чи­ва­ет­ся к не­му ли­цом. — В та­кие мо­мен­ты мне хо­чет­ся те­бя уда­рить… По­жа­луй­ста, брось это. Ра­ди ме­ня. Я не люб­лю всех этих соп­лей, но… я не хо­чу те­бя те­рять, по­ни­ма­ешь? Да, он не чувс­тву­ет то­го же, но это не по­вод опус­кать ру­ки и до­би­вать се­бя са­мо­му. То, что у те­бя ди­аг­ноз, не зна­чит, что ты дол­жен от­ка­зы­вать се­бе во всём, си­деть на бал­ко­не и вы­ку­ри­вать од­ну за дру­гой, до­жи­да­ясь смер­ти. Юлик пред­став­ля­ет, как де­ла­ет имен­но так. Си­дит с рас­прос­тёрты­ми ру­ка­ми, в каж­дой из ко­то­рых — ды­мя­ща­яся си­га­ре­та, и смот­рит по сто­ро­нам, го­во­ря «Я здесь, смерть, за­бе­ри ме­ня пря­мо сей­час». Его улы­ба­ет. В ито­ге он пе­ре­си­ли­ва­ет се­бя и го­во­рит, что все бу­дет хо­ро­шо. Он сам не ве­рит в это, но ей луч­ше не знать. Те­перь Онеш­ко ску­ри­ва­ет не боль­ше двух в день, нес­мот­ря на то, что хо­чет­ся ещё. Адо­во хо­чет­ся хоть на се­кун­доч­ку по­чувс­тво­вать се­бя спо­кой­но. Не бо­ять­ся за свою жизнь и быть нуж­ным.

***

Фо­нар­ная лам­па в поч­то­вом от­де­ле­нии мер­ца­ла тус­клым све­том, пе­ри­оди­чес­ки ос­тав­ляя по­ме­ще­ние без све­та. «В воз­ду­хе пах­ло сы­ростью и чем-то за­вя­да­ющим» — взгляд Юли­ка пе­ре­хо­дил от строч­ки кни­ги к строч­ке, но имен­но на этой он ти­хо до­бав­ля­ет от се­бя: — Это я сгни­ваю за­жи­во. — Дерь­мо­вая шут­ка, — го­лос Рус­ла­на зас­та­вил Юлия дёр­нуть­ся как при­па­доч­но­го и нер­вно ус­мех­нуть­ся. — Это те­бе не стен­дап. — Ты не осо­бо по­зи­тив­но нас­тро­ен… — Ту­шен­цов хму­рит бро­ви и за­дер­жи­ва­ет взгляд на чу­жом ка­ды­ке, пос­ле че­го жму­рит­ся и дос­та­ет из кар­ма­на пач­ку си­га­рет, — ку­ришь? — Бро­сил. Ес­ли от это­го за­ви­сит твоё даль­ней­шее су­щес­тво­ва­ние, то сто­ит за­ду­мать­ся, зна­ешь ли. — Это по­хо­же на ту ту­пую рек­ла­му ти­па «Бросил, не ку­рю!»…А, блять. Я слы­шал, что у те­бя ту­бер­ку­лёз. А кровью харкаешь? — Ти­па то­го. — Жал­ко. Ра­бо­тай да­вай, — он чир­ка­ет крем­ни­ем за­жи­гал­ки пря­мо в по­ме­ще­нии и при­ку­ри­ва­ет си­га­ре­ту, пос­ле че­го за­тя­ги­ва­ет­ся и вы­ды­ха­ет дым, зап­ро­ки­нув го­ло­ву, —…это же ле­чит­ся, раз­ве нет? — Не у ме­ня точ­но, но по­жить хо­чет­ся. Ту­шен­цов сме­ёт­ся, и Онеш­ко прос­то хо­чет его за­ду­шить. Но его смех, чуть хрип­лый и низ­ко­ва­тый из-за вред­ных при­вы­чек, зас­тав­лял Юлия за­бы­вать как нор­маль­но ды­шать и с тру­дом по­дав­лять пер­ше­ние в гор­ле пря­мо у не­го за спи­ной. — Так и бу­дешь ды­шать ку­ре­вом? — Ты мог бы уй­ти. — Мо­гу. Но не хо­чу, — Юлик за­ка­ты­ва­ет гла­за и ухо­дит сам. В гор­ле пер­шит нас­толь­ко силь­но, что он не мо­жет поз­во­лить се­бе пе­ре­тер­петь. Он нас­толь­ко гром­ко за­каш­ли­ва­ет­ся, что его са­мо­го пе­ре­дёр­ги­ва­ет от этих зву­ков и ста­но­вит­ся пле­вать на то, что ми­мо идут лю­ди. Онеш­ко сплё­вы­ва­ет мно­го кро­ви вмес­те с без­жиз­нен­ны­ми оран­же­вы­ми цве­та­ми пря­мо в ур­ну и об­ни­ма­ет се­бя ру­ка­ми. Ды­шать ста­но­вит­ся слож­нее из-за удушья, из-за этой про­тив­ной тес­но­ты в гор­ле и ще­ко­ча­щих тра­хею цве­тов. Юли­ка по­дёр­ги­ва­ет, и он не мо­жет спо­кой­но дер­жать­ся на но­гах. Пе­реж­дать по­ка ста­нет лег­че пос­ле прис­ту­па ка­за­лось луч­шим ва­ри­ан­том. Но ему не хо­те­лось, что­бы Рус­лан ви­дел его та­ким. От­вра­ти­тель­ным, жал­ким, не­воз­мож­ным. Он пой­дёт до до­ма и там ему бу­дет хо­ро­шо. Да. — По­си­дишь се­год­ня за ме­ня в ок­не? Ед­ва Ту­шен­цов ус­пе­ва­ет от­крыть рот, как он уже хло­па­ет вход­ной дверью.