Большая Охота Сумрака

      Уложив нерадивого сородича спать, Сумрак потихоньку вышел из отсека. Периодически от увиденного и от мысли, что взрослый охотник способен вот так раскиснуть, сына Грозы слегка передергивало. И тем противнее было, что распустивший нюни Кошмар до ужаса напоминал Сумраку его самого, только тридцать лет назад, точно так же хнычущего, оставшись со своими проблемами один на один. И выглядело это со стороны отнюдь не самым лучшим образом… Да, можно было возразить, что Сумрак-то, когда выл от кажущейся ему несправедливости, был всего лишь неразумным отроком, но даже в таком возрасте для любого будущего охотника лить слезы являлось недостойным, так что вспоминать те моменты без жгучего стыда Сумрак не мог. Было потом в его уже взрослой жизни и еще несколько тяжелых ситуаций… Но они, слава богам, остались без свидетелей. Лишь дважды свидетельницами его слабости становились самки. Но никогда — другие воины. Пустошь когда-то преподал ему хороший урок: как бы плохо не было, категорически нельзя давать слабину при других самцах, иначе потом тебя просто сожрут…       Учитывая все это, можно было лишь догадываться, с каким чувством Кошмар проснется завтра… Сумрак-то никому не скажет, но бедолаге от этого легче не станет, ибо он сам будет помнить обо всем, и будет знать, что Сумрак помнит тоже… Что ж… Если он рискнет завести разговор, можно будет попробовать сослаться на то, что причиной столь нехарактерного поведения явился транквилизатор. Да так оно, скорее всего, и было… Опять же, сознательно обколоть себя на нервной почве сильнодействующими веществами, которые используются лишь в крайнем случае, когда, например, озверевший в Сезон самец начинает представлять серьезную угрозу для всех окружающих — уже одно это просто позорище…       Как бы то ни было, Сумрак решил не докладывать Гневу о случившемся, хотя нарушение, допущенное Кошмаром, считалось весьма серьезным и требовало разбирательств. Мало того, что он позволил себе грубое несоблюдение дисциплины, так еще и явно стянул в медотсеке подотчетные препараты. То, что вытворил сын Броска не особо походило на попытку суицида, скорее всего, он лишь пытался забыться, доведенный до отчаяния смертью брата, произошедшей, по всей видимости, прямо на его глазах… Но, какова бы ни была причина и конечная цель его поступка, кланом это расценивалось бы одинаково нехорошо. Сумрак и сам мог попасть в серьезную немилость, вскройся факт сего вопиющего неуважения к культу Охоты и понятию воинской чести. Сокрытие информации о «слабом звене» в лучшем случае каралось поркой, в худшем — изгнанием на нижний ярус…       Самец на секунду остановился, призадумавшись… Из-за Кошмара он сейчас подставлял самого себя под сильный удар, рискуя полностью сорвать операцию с «Островом». Вот этого допустить было нельзя — слишком многое он поставил на карту… Неужели, придется все-таки сообщить Гневу? Но кем же Сумрак после этого будет себя чувствовать?       Он остановился и с невольным стоном привалился к стене коридора, прикрыв глаза. Что было делать?.. Сдать юнца и окончательно угробить ему и без того отвратно складывающуюся жизнь? Или промолчать и, возможно, пожертвовать собственным благополучием?       А ведь Кошмар сейчас остался совсем один… У Сумрака был теперь гарем и была возлюбленная, была обожающая его мать, пусть и где-то далеко; был отец, с которого он мог брать пример, хоть и временами обходящийся весьма дорого… А Кошмар… У Кошмара, кроме брата, в целом мире не оставалось ни одного близкого существа. Теперь же и брата отнял нелепый случай.       Нет, Сумрак так просто не мог…       Попытавшись себя успокоить, сын Грозы подумал, что, зная Гнева, все-таки в сложившейся ситуации можно почти не беспокоиться насчет отсылки на нижний уровень. А телесных наказаний Сумрак не боялся. Если же инцидент не всплывет наружу, то можно будет вообще не переживать. А с чего ему всплыть, если оба станут молчать? Пожалуй, следовало с Кошмаром серьезно поговорить…       Следующим утром Кошмар все-таки явился на тренировку. Но вид у него был настолько потерянный, словно вчера он был где-то в другом месте, а сегодня вдруг проснулся на корабле и не мог понять, как попал сюда. Он пробился через сородичей к Сумраку и тихо, но тревожно спросил:       — Ты вчера заходил ко мне?       Да уж, сильной химией он себя накачал…       — А что ты помнишь? — осторожно спросил Сумрак, отводя его в сторону и выдвигая запястные лезвия. Кошмар понял, что болтать не время, и собрат намекает на тренировочный бой, потому также обнажил оружие.       — В том-то и дело, что почти ничего… — с подозрением посматривая на него, проговорил Кошмар.       — Ты переборщил с успокоительным, — полушепотом объяснил Сумрак, принимая боевую стойку.       — И? — Кошмар ответил тем же.       — И я ввел тебе антидот, пока ты не скопытился, — закончил сын Грозы, нарочито медленно совершая маневр и позволяя Кошмару отразить удар.       — А потом?       — Потом… — Сумрак лениво уклонился от его весьма неловкого выпада. — Потом ты заснул. Я удостоверился, что ты дышишь, и ушел.       — Мне странный сон приснился…       — Ну, мало ли что под этой дурью привидится. Гневу я не сказал, так что не вздумай сам проболтаться. С этого дня будешь у меня под присмотром. Попробуешь что-то еще подобное вытворить — мигом на нижнюю палубу отправишься. И я сам поспособствую, чтобы надолго.       Кошмар рявкнул и бросился на Сумрака, но тот ловко увернулся, и младший самец, еще не до конца овладевший собственной координацией, ощутимо влепился в стену.       — Про Белую Матушку… — Кошмар поднялся и мрачно глянул на Сумрака, — тоже приснилось?       — Нет, — честно ответил тот. — Про нее все — чистая правда.       К несказанному облегчению Сумрака, Кошмар больше глупостей делать не стал: взял себя в руки, принялся регулярно и усиленно тренироваться. Прежде его постоянную пару на тренировках составлял брат, теперь же на его место пришлось встать Сумраку, сразу обнаружившему огромные пробелы в боевых навыках сородича. Кошмар и Проклятье, очевидно, настолько хорошо знали технику друг друга, что все их поединки выглядели красиво и слаженно, по факту, не представляя из себя ничего, кроме старательного кривляния. Проведя несколько спаррингов с сыном Броска, Сумраку оставалось лишь ужаснуться: Кошмар буквально сам лез на острие любого оружия, удары наносил хотя и достаточно мощные, но мимо, а уворачиваться его и вовсе будто бы никто никогда не учил. Сражаться с таким было мало удовольствия, а пользы и того меньше — Сумраку приходилось действовать крайне аккуратно, дабы не убить случайно последнего отпрыска Броска. И все равно каждый раунд Кошмар заканчивал, лежа на спине с новым набором гематом и ссадин. Тогда Сумрак в порядке эксперимента отправил его к Шепоту, которого считал чуть ли не самым бездарным из воинов, и Шепот умудрился пропороть дурню бочину, так что Кошмар на неделю загремел в медотсек. После этого сыну Грозы пришлось смириться с тем, что на ближайшее время его постоянным спарринг-партнером будет это недоразумение.       Почему он просто не послал Кошмара подальше? Хороший вопрос… Сумрак расценивал ситуацию следующим образом: уж коли он дал Кошмару шанс, вытащив его почти с того света, несправедливо было теперь отбирать этот шанс вновь. Это была одна из черт характера, из-за которой сыну Грозы не раз доводилось страдать: если уж он брал на себя ответственность за что-то или за кого-то, то всегда старался нести ее сполна.       Как результат, чтобы самому не потерять сноровку, Сумраку пришлось удвоить для себя часы тренировок: сперва он натаскивал Кошмара, а потом шел биться с кем-то из старших воинов. В итоге, к вечеру он выматывался так, будто целый день на войне воевал… Помимо физической усталости к его незавидному состоянию добавлялась дикая усталость морального характера: волей-неволей самцу пришлось мириться еще и с тем, что не привыкший находиться в одиночестве Кошмар постоянно трется где-то рядом. Что еще хуже, ситуацию просек Шепот и тоже всеми силами пытался прибиться к их компании, подумав, что Сумрак внезапно сделался более коммуникабельным. Одна надежда оставалась — на молодняк, что должен был скоро появиться на корабле и мог составить этим двоим более подходящий круг общения.       По прошествии трех недель «Изверг» наконец-то пристыковался к орбитальной колонии, и Гнев в сопровождении нескольких старших помощников отправился за новобранцами. Нескольким воинам было разрешено до вечера покинуть звездолет по уважительным причинам. Среди них был и Сумрак, который, стоило кораблю заглушить двигатели, тут же вылетел на планету.       Чтобы метнуться туда-обратно у него было менее одного дня, потому Сумрак понесся как сумасшедший. Совершив посадку неподалеку от озера, на каменистом плато, он скинул доспехи, дабы не вызывать у слабонервных самок каких-либо угрожающих ассоциаций, и быстро двинулся к отцовскому гарему. Эту дорогу ему было не забыть никогда, он помнил каждый камень и каждое дерево… Вот озеро, где он купался мальчишкой — там и сейчас плескалась кучка резвого молодняка; за озером был виден край леса, куда было запрещено ходить, но Сумрак все равно ходил втихаря, чтобы отдыхать и охотиться. Вот путь через луг и тихую рощу… И, наконец, граница владений Загадки, любимой матушки.       С каким бы удовольствием он побыл здесь хотя бы сутки! Прошелся бы по знакомым тропам, побродил по лесу и саду… Но подобной роскоши Сумрак более не мог себе позволить. Все, что ему оставалось — это мельком окидывать дорогие сердцу места растроганным взглядом и, не задерживаясь, двигаться вперед.       Он не был здесь тридцать лет… И, надо же, за эти тридцать лет тут почти ничто не изменилось. Ну, разве что, сад чуть разросся, да дальние дорожки затянул мох. Перед Сумраком вновь расстилалась незабываемая страна безвозвратно ушедшего детства, страна ежедневных открытий и ярких впечатлений, страна больших надежд и малых свершений, безопасная и тихая страна солнца и тепла… Наверное, у каждого воина был такой уголок, с коим связывали потаенные светлые воспоминания. Конечно, это никогда не обсуждалось, но Сумрак смутно догадывался, что не он один скрывает в душе сокровенную тоску по материнскому дому и беспечным мальковым годам.       Когда-то давно Советом был поставлен безжалостный эксперимент - одним богам ведомо, что тогда подвигло власти нарушить многовековые традиции. Впрочем, времена тогда были неспокойные... Одним словом, пытаясь решить определенные проблемы, яутжи совершили огромную ошибку. Она именовалась «Государственным инкубатором». С целью повысить боеспособность армии в гаремах запретили выводить самцов. Необходимое количество яиц ежегодно собирали и отправляли сразу в орбитальные колонии, где массово инкубировали мальков мужского пола. Их взращивали как обезличенную толпу, подобно скоту на ферме. Несчастные существа, лишенные привязанностей и моральных принципов. Без фантазии, не способные мечтать и любить, развитые однобоко и убого, они жили единым Кодексом, не зная своего происхождения и своих корней. Они не имели имен — только номера, и получали клички лишь с первыми Охотами, где как-то проявляли себя. А иногда и не получали до конца жизни… Эти воины с искалеченной психикой были настоящими машинами для убийства, и они, наверное, соответствовали тому неспокойному времени, когда появились… Но как же нехорошо аукнулся данный эксперимент впоследствии! По достижении первыми поколениями «суперсолдат» репродуктивного возраста, оказалось, что многие из них стерильны из-за неправильно сформировавшейся нервной и эндокринной систем, та же часть, которая была способна к размножению, не могла нормально крыть самок, которых до того никогда в жизни не видела. Юнцы демонстрировали излишнюю агрессию и попросту путали желание спариваться с желанием убивать… Катастрофически возросло число преступных инцидентов на планетах самок, изнасилования и извращения стали чуть ли не обычной практикой. Слава богам, Совет вовремя опомнился и принял меры по возвращению изначальной гаремной структуры, но восстанавливать подорванную популяцию и падшие нравы пришлось еще долго. Это послужило хорошим уроком: не стоит чинить не сломанное, особенно, когда оно без нареканий функционирует тысячелетиями.       Пройдя через сад, Сумрак невольно спугнул несколько детенышей. Те, возбужденно стрекоча, быстро унеслись прочь — явно докладывать самкам о появившемся чужаке. Воин усмехнулся. Когда-то он тоже носился, сломя голову, по этим тропинкам…       Впереди показалась чья-то рослая фигура. Самка настороженно обернулась, и в следующую секунду глаза Сумрака, выступившего из тени деревьев, встретились с ее карими очами. Он-то ее моментально узнал — это была Нега, третья по старшинству самка в гареме, а вот она, заприметив незнакомого самца, вторгшегося на территорию, резко приняла оборонительную стойку и приготовилась поднять шум.       — Нега! — воин поспешно назвал ее по имени, умиротворяюще склоняясь и демонстрируя, что безоружен. Самка озадаченно дернула головой и выпрямилась.       — Это я, Сумрак, — все еще находясь в отдалении, воззвал к ее памяти самец. Нега нахмурилась и пригляделась, одновременно начиная потягивать носом воздух.       — Сумрак? — наконец неуверенно проговорила она и сделал к нему несколько шагов. — Да неужто, ты? Сын Грозы от Загадки?       — Он самый, — подтвердил самец.       — Я не верила, что ты выживешь, если честно…       — Прости, что разочаровал, — насмешливо стрекотнул воин.       — Ты как здесь оказался? И по какому праву? — самка вновь посерьезнела и высокомерно уперлась руками в бока.       — Отец дозволил мне увидеть мать, мне очень нужно поговорить с ней…       Нега удивленно округлила глаза. Тут послышался треск кустарника, и через зеленую стену напролом ввалилась Сейша — крупная самка возрастом старше Прорвы. Очевидно, ее известили мальки.       — И кому это я сейчас по шее надаю? — громыхнула она, грозно поглядев сперва на Сумрака, потом на Негу.       — Почтенная Сейша, я пришел не драться с тобой, — смиренно проговорил самец.       — Это Сумрак, дорогая, — немедленно пояснила Нега. — Сын Загадки. Прибыл к матери…       Сейша замерла на полуслове и медленно подошла ближе, очевидно, не веря своим ушам и глазам. Сумрак учтиво поклонился Матриарху.       — Вот это встреча, так встреча, — изумленно проговорила Сейша. — Не думала, что увижу тебя еще… А неплохой экземплярчик из тебя вырос, признаю, была на твой счет неправа…       Старшая самка подошла вплотную и бесцеремонно повернула Сумрака, оглядывая его со всех сторон; пощупала бицепс, дернула за мандибулу и, рассмеявшись, хлопнула своей тяжелой лапищей по спине. Сумрак спокойно стерпел все вольности — Сейша по-иному общаться просто не умела.       — Старшие, — он счел возможным использовать обращение, характерное для детенышей, — прошу, проводите меня к Главе гарема.       — Соскучился, стало быть, — добродушно фыркнула Сейша.       — Безусловно, но привело меня дело…       — Пойдем уж, — Сейша, не дослушав, приобняла его сбоку и повлекла дальше через сад, на ходу объясняя: — А я-то думала, опять юнцы соседские на наших девок глазеть пришли. Как их домой поотпускали, так и гоняю с тех пор — все никак не успокоятся после Сезона. Ну, ты, давай, рассказывай, как твои дела? Сколько Охот уже?       Сумрак, буквально зажатый подмышкой у гигантской самки, покорно и с должной скромностью отчитался о своих достижениях, пока она тащила его к зданию гарема. Слушая, Сейша удовлетворенно ворчала, то и дело заглядывая самцу за голову и дотошно считая знаки отличия на гриве.       Так они дошли до парадных покоев, где Матриарх, наконец, выпустила самца, позволив ему двигаться вперед самостоятельно. Сумрак пошел через залы и коридоры гарема, то и дело встречая знакомых и не очень самок. Все оглядывались на него с искренним непониманием, но задавать следующей за ним Сейше вопросы не рисковали. Почти все жены Грозы уже выглядели заметно округлившимися. Да уж, отец у него молодец…       Сейша привела самца в малый зал, где обычно собирались младшие жены. Здесь тоже все было по-прежнему: традиционные ковры и подушки, шкуры добытых Грозой зверей, замысловатые стеллажи и изысканные светильники. В зале сидела за рукодельем всего одна самка, остальные по-видимому разбрелись куда-то по своим делам. Сумрак невольно расплылся в улыбке, узнав Капель. Она заметно выросла с их последней встречи, стала мощнее, но до других самок ей было еще далеко. Подле Капели играло два полугодовалых детеныша. Они возились на полу, вереща и кусаясь.       Заслышав шаги, самка подняла голову и тут же резко привстала, увидев незнакомого воина, осторожно преступающего порог. Но, вслед за тем, убедившись, что его сопровождает Сейша, Капель немного успокоилась.       — Узнаешь Сумрака, дорогая? — проворковала Сейша тем самым слащавым тоном, с которым самки зачастую обращались друг к другу, не зная, как еще продемонстрировать свою доброжелательность.       — Боги! — воскликнула Капель, всплеснув руками. — Да это и правда ты, маленький негодяй!       — Нет, скажи-ка, складный самец вырос! — встряхнув Сумрака сзади за плечи, восхитилась Сейша, демонстрируя сейчас молодого воина, будто тот был вещью. — А Загадка все отпирается мужиков инкубировать! Она их только воспитывать не умеет, а делает-то, как мы можем убедиться, на славу.       Сумрак, слегка шокированный словами старшей самки, медленно повернул к ней голову, и Сейша весело ему подмигнула. Понятно, лучше и дальше было молчать…       — Побудь пока здесь, малек, Загадка на собрании, я ее извещу, — фамильярно заявила Матриарх и покинула зал. Капель, внезапно смекнув, что у нее тоже появилась возможность ненадолго сбежать, хитро поглядела на Сумрака, тихонько присевшего в уголке.       — На-ка, поводись пока, — выпалила она, проворно хватая с пола мальков и кидая их Сумраку на колени, — мне кое-куда надо отлучиться.       — Да я… — только и сказал Сумрак, непроизвольно удержав елозящих детенышей, но Капели уже и след простыл. Самый бойкий из мальков тут же полез Сумраку на голову. Пока самец силился его отцепить, да так, чтобы не помять ненароком, второй малыш, прикинувшись паинькой, втихомолку стянул с гривы воина кольцо «За проявленную отвагу» и отправил его в рот. Сумрак негодующе выдохнул и ухитрился-таки ссадить первого сорванца на пол, так уж и быть разрешая ему в качестве компенсации погрызть свою ногу, а затем весьма профессионально прижал второго локтем и принялся вызволять свою награду из царства слюней.       Это была неловкая правда, от которой не удавалось скрыться: раньше Сумрака наравне с сестрами частенько оставляли присматривать за младшими детенышами.       Потратив несколько минут, самец выковырял все-таки из пасти детеныша кольцо и, невозмутимо обтерев его о ближайшую подушку (тут один черт все и так было в слюнях), нанизал обратно. Малек громко завыл, и ему пришлось дать для утешения какую-то безделушку, быстро снятую предприимчивым Сумраком с ближайшей полки. Может, это было, конечно, что-то нужное самкам, но не его проблемы.       Спустя полчаса вернулась Капель и куда-то уволокла мальков. К тому времени Сумрак не без злорадства выдал им большую часть размещенных на стеллажах и висящих на стенах хрупких элементов интерьера, что так обожали самки, и малолетние вандалы с воодушевлением занимались уничтожением декоративных вещиц.       В зал почти вбежала взволнованная мать…       Она была такой, какой Сумрак ее запомнил… Высокая, статная, с горделивой осанкой и резкими, стремительными чертами… Ее кожа отливала золотом, а длинная по женским меркам грива тяжело ниспадала на плечи. Глаза Загадки имели розоватый оттенок восходящего солнца. Ее нежные руки таили самые желанные, живительные, исцеляющие, успокаивающие прикосновения. Ее родной запах Сумрак никогда не спутал бы ни с чем в мире.       — Сумрак, радость моя! Вернулся! — о, этот самый прекрасный и любимый голос… Как же он по нему скучал! Как его не хватало там, в ночной тиши одинокой каюты совсем еще юного воина… Первое время Сумрак засыпал, лишь вспоминая заученные слово в слово легенды, проговаривая их про себя и представляя, что на самом деле слышит далекий голос матери…       В глазах защипало, Сумрак быстро сморгнул и отвел взгляд, тихо проговорив:       — Нет большего счастья для меня, чем вновь увидеть тебя, добродетельная матушка.       Загадка остолбенела. Формальное обращение? От ее единственного, пусть и повзрослевшего сына? Что же такое Гроза сделал с ним… Что сделал с ее милым мальчиком этот ненавистный и жестокий кочевой охотничий уклад?       — Сумрак, милый, я так долго этого ждала… — ее голос дрогнул, и Загадка потянулась к нему, но самец внезапно ушел от ее объятий. Загадка нахмурилась, сделала еще один шаг в его сторону и крепко стиснула сына, прижав к себе и погрузив жвала в его гриву. На этот раз Сумрак остался неподвижным.       — Как ты вырос, — прошептала мать, не отпуская его. — Ты стал еще больше похож на отца. От тебя уже пахнет взрослым самцом… И еще пахнет… Чужими самками… Значит, ты уже…       — Мать, мне почти пятьдесят*.       — Как летит время…       Она ненадолго оторвалась от сына, чтобы лучше его рассмотреть. Воспользовавшись паузой, Сумрак начал говорить:       — Я пришел, чтобы…       — Пойдем ко мне, милый! — перебила его Загадка. — Ты мне все подробно расскажешь. Ты, наверное, голодный, покормить тебя?       — Матушка, у меня мало времени, вечером я должен быть в колонии.       — Ну, пойдем, пойдем скорее! — заторопилась она и потащила Сумрака на третий этаж, в свои роскошные покои. Там, устроившись на широком ложе, застеленном узорчатыми покрывалами тончайшей работы, Главная самка вновь раскрыла ласковые объятия. Сумрак секунду поколебался, затем приблизился к матери и опустился перед ней на колени, обхватив ее за талию и уткнувшись головой в ее грудь. Загадка положила одну руку на его загривок, а другой начала тихонько поглаживать по голове. Так они просидели достаточно долго, не разговаривая, а лишь безраздельно ощущая друг друга и все еще не совсем веря в реальность происходящего…       Загадка с горечью смотрела на сгорбившуюся перед ней спину молодого воина. В его юные годы шрамов на ней было едва ли не больше, чем у отца. Кислота Священной Дичи выжгла кожу на левом плече — от ключицы до лопатки; несколько крупных рубцов были явным напоминанием о минувших битвах, более многочисленные, но бледные свидетельствовали о неоднократных порках, а целая сеть тонких свежих отметин была явным следствием недавнего близкого общения с противоположным полом.       Мать осторожно отодвинула гриву на бок и провела рукой по грубому ожоговому рубцу — чешуя как таковая на нем отсутствовала, вместо нее были мельчайшие неровные роговые образования, характерные для мест с восстановленной кожей. Страшно было представить, сколько ее любимому сыну пришлось вытерпеть, ступив на нелегкий путь воина… Сколько боли испить, сколько страхов побороть… Сумрак в полной мере испытал на себе все ужасы, от которых она так мечтала его уберечь, к которым не готовила.       В глазах Загадки блеснули слезы. Ее единственный сын, ее дорогой мальчик, ласковый и добрый любитель сказок на ночь, всей душой привязанный к дому и матери малек… Ничто не смогло оградить его от этой проклятой мясорубки, в которой год за годом бесславно пропадают сотни ни в чем неповинных юнцов. Ни материнская забота, ни мольбы, обращенные к богам. Ей так хотелось дать ему какой-то выбор, так хотелось защитить… Но только что могла противопоставить самка многовековым кровавым традициям самцов? Здесь, в гареме, ее слово было законом, но для воинов представляло собой лишь пустой звук. Даже для любимого Грозы, собственноручно обрекшего их сына на столь жестокие муки…       Почувствовав, как странно замерла мать, Сумрак поднял голову и вопросительно заглянул ей в глаза. Загадка быстро смахнула рукой несколько предательских капель.       — Отец не говорил мне, что ты был тяжело ранен, — вздохнула она.       — Он не хотел волновать тебя, — сказал самец, поднимаясь. — Тем более, я ни разу не получал действительно серьезных повреждений. Знаю, выглядит не очень, но это все следы поверхностных ран, не стоит из-за них так переживать.       Он говорил неправду, но чем еще было успокоить мать?       Загадка встала вслед за ним. По ее лицу невольно пробежала судорога, когда материнский взгляд скользнул по рваным рубцам от лезвий на животе Сумрака.       — Матушка, я пришел просить твоего благословения.       Глава гарема насторожилась. Сын стоял перед ней, опустив голову и ссутулившись, его мандибулы слегка отвисли, словно самец хотел что-то сказать, но никак не решался, а взгляд уперся в пол. Положив руки ему на плечи, Загадка тихо попросила объяснить.       — В этом году я отправляюсь на Большую Охоту, объектом для которой выбрал «Остров». Это станция… — начал было он, но тут Загадка, не дав сыну договорить, отшатнулась с возгласом, исполненным страха. Сумрак поднял на нее глаза и увидел на любимом лице выражение крайнего ужаса. Мать беспомощно раскрыла дрожащие жвала и только медленно покачивала головой, словно не желая верить услышанному.       — Я знаю, что такое «Остров», Сумрак, — с трудом выговорила она и резко прикрыла лицо руками, будто этот жест мог защитить ее от суровой действительности.       — Матушка, это почетная миссия… — попытался продолжить объяснения самец, но вновь был прерван уже гневным возгласом родительницы:       — Это заведомо провальная, смертельная миссия!       Сумрак почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Он начал разговор неверно, он что-то сделал не так… Мать была близка к истерике. Это могло плохо кончиться.       — Матушка, я обещаю, что выживу и вернусь победителем! — воскликнул он, отчаянно пытаясь докричаться до Загадки, стремительно уходящей в знакомое ему с детства состояние прострации, делающее ее полностью безразличной к чужим словам и заставляющее слышать лишь собственные.       — Лучше обещай мне, что не полетишь туда! — самка широко раскрыла глаза, неожиданно вперившись в сына обезумевшим взглядом, и схватила Сумрака за руки. Самец оторопел. С минуту они стояли так и с напряжением взирали друг на друга. Загадка вцепилась в предплечья юнца, неосознанно сжимая свою хватку все сильнее и глубоко вонзая когти в его кожу; от полученного потрясения она перестала соображать…       Внезапно со стороны Сумрака послышалось тихое урчание, доверительная трель безграничного спокойствия, какую можно было услышать лишь от уверенного в себе и полностью расслабленного самца. Загадка вновь поменялась в лице, на этот раз приобретая недоумевающее выражение. Медленно она отпустила руки сына и перевела дух.       — Я полечу туда, мать, — негромко, но с каменной твердостью в голосе сказал Сумрак. — С этого года я владелец гарема, и мне нужно достойно оправдать свое право на продолжение рода. Свою цель я выбрал, намерений я не изменю. От тебя я прошу лишь благословения. Ты никогда для меня ничего не жалела, так не откажи же сейчас в такой малости…       Загадка снова горько покачала головой, затем крепко обняла сына и прошептала:       — Я даю тебе свое благословение, Сумрак, сын Грозы. Оно останется с тобой, и пусть твоя рука будет сильной, а копье удачливым. Пусть Высшие силы приглядывают за тобой и ограждают от опасности, ибо ты идешь в проклятое место…       Она разомкнула руки и отступила, а Сумрак низко поклонился и проговорил:       — Не бойся, дорогая матушка, проклятья не действуют на тех, кто в них не верит. ______________________________________________________________________________ *Я не считаю нужным заморачиваться тем, скольким дням равен год у Хищей и так далее. Здесь, как и везде, я использую общепринятые земные меры и понятия, то есть, свой возраст Сумрак назвал по земным меркам, а как там на самом деле, я не знаю. Если принять как данность, что до двухсот Хищи спокойно доживают (ну больше, увольте, не могу представить), то получается, что Зоя примерно правильно определила его возраст в пересчете на человеческие года: около двадцати пяти.