Глава 2. Потерянная принцесса или Статуя богини
12 декабря 2017 г., 15:55
— Не советую Вам уходить далеко от армии, мой господин! Эти люди могут быть опасны!
Мужчина средних лет, вцепившись в упряжь, чуть выпрямился в седле, старательно держа равновесие и искоса поглядывая на спутника. Его золотисто-русые волосы трепал ветер, подбрасывая блестящие прядки при каждом напористом движении коня. Получив в ответ кивок, мужчина вновь пригнулся, припадая к взбитой гриве лошади и пуская ту галопом.
— Я и не собирался далеко уходить. Мне всего лишь нужно проверить кое-что.
— Ваше дело, мой господин. Но пойти за Вами я не смогу. Понимаете?
— Абсолютно. Мне оно и не нужно. Я управлюсь сам, не волнуйся за меня, Ганс, — седой юноша на мгновенье махнул рукой, подтверждая свои слова. — Поезжай с этими балбесами и постарайся проконтролировать их, но не переусердствуй — сам знаешь, к чему это может привести. Помнишь мои наказания?
— Помню, мой господин.
— Превосходно. Тогда готовься — мы почти на месте. Видишь дуб? Да, вон тот, самый ближний. У него разъезжаемся по разным сторонам.
Мужчина вгляделся вдаль. Высокое дерево с густой кроной выделялось среди других, куда более реденьких. Пропустить подобный знак было крайне трудно, а не заметить — и вовсе не возможно.
— Жди моего сигнала.
Это было последнее, что услышал Ганс. Откликнувшись господину символическим поклоном, он объехал могучий дуб и, развернувшись, направился в иную сторону, оставляя своего спутника наедине с самим собой.
Он с силой дернул перекрутившиеся поводья.
Конь заржал и, покачивая увесистой головой, постепенно перешел на более спокойный шаг. Проносящиеся мимо деревья вскоре перестали смазываться, и юноша наконец понял, что уже давно миновал лес. Он с облегчением вздохнул и ласково погладил верного друга по уложенной белой гриве. Длинная и густая, внизу она была трепетно заплетена в аккуратные косички, красиво поблескивающие в свете полной луны. Скакун, как требовал его статус, выглядел по-волшебному изящно и уж точно не позорил своего хозяина.
Впереди виднелся замок, обнесенный громоздким ограждением. Охраны около него не было. Острые пики широкого забора тянулись ввысь, к самому небу, пугая врага и оберегая доверчивых жителей. Но у знатоков своего дела ржавые наконечники пик вызвали бы лишь искреннюю усмешку. Ведь все это было иллюзией, короткой, колючей и безвозмездной.
Распахнутые ворота, старательно продырявленные посредине, извилисто сгибались, изуродованные ударами напавших войск. Жалобно скрипя, с каждым порывом холодного ветра они вот-вот норовили захлопнуться, но раз за разом с характерным треском упирались в проломанный череп одного из мертвых стражников. Лысый мужчина, облаченный в раздробленные латы, лежал на спине, запрокинув остатки от головы. На нетронутой половине его лица читался ужас. Зрелище было неприятным.
Кен сплюнул и с отвращением отвернутся.
Вокруг замка кипела изрядно затянувшаяся бойня. Армия упырей дебоширила, безжалостно уничтожая все на своем пути. Они забыли все: запреты, указания, слезно данные ими клятвы. Они громили, рвали и убивали. Отбрасывая в сторону металлические оружия, они один за другим высвобождали свои пульсирующие кагуне и окропляли жаждущую крови плоть первыми каплями невинных жизней. Сражение продолжалось несколько часов подряд. Враг был силен, умел и проворен. И гулей бы непременно ждало поражение, но жители солнечной Флоренсии родились людьми. Обычными людьми, что никогда не были и не будут ровней гулям: от природы ловкой, мощной и уж точно куда более совершенной расе. Так считали все: и император, и временные наместники-правители, и даже мирные жители.
Так считали все, кроме него. И у него были на то причины, о которых он предпочитал молчать.
Ноздри нежно щекотал запах жженой травы. Канеки с досадой отмечал: стоило ему проехаться чуть дальше, вглубь разрушенного королевства, и ароматы тут же бы заиграли новыми цветами, однако уже не столь приятными.
Вблизи повсеместно несло смертью. Густой, отчаянной и болезненной. Мертвы были, конечно, не все, но слишком уж многие. А юноша был в бешенстве. Гвардия не слушала его, пренебрегала приказами. Он, единственный наследник престола, был назначен отцом на роль главнокомандующего, но помешанные на убийствах воины его не признавали. Причина тому была проста: первым его приказом стало желание пощадить жителей; тех, кто не участвовал в сражении, наследник возжелал взять в плен. Но он не учел, что война, затеянная отцом, была направлена совсем на другое. И воины это знали. Чувство безнаказанности туманило их сознания, и неопытный парень ничего не мог с этим поделать.
Он отступил.
Отступил сразу же, как только наткнулся на раздавленные пыльной рухльядью тела четверых детей. Возле обломков, сжавшись и трясясь, сидела их мать. Женщина дрожащими руками гладила по грязным волосам тяжело дышавшего ребенка, последнего выжившего. Услышав шорох шагов, женщина обернулась. Узорчатый герб, украшавший верхнюю часть легкого белого доспеха стоявшего напротив нее человека, показался ей знакомым.
Убийцы ее детей шли под тем же знаком.
Убийцы ее детей не были людьми.
Ее лицо исказилось до неузнаваемости. Взгляд наполнился яростью и отчаянием, а кулаки тут же сжались. Всего через мгновенье Кен почувствовал упругий удар. За первым последовал второй, за вторым — третий. Мать погибших детей все так же крепко прижимала к оголенной груди с трудом дышащее дитя. Второй же рукой, раненой, она со всей оставшейся в ней силой — порой даже не целясь — кидала во врага острые камни, некогда осыпавшиеся с крыши завалившегося построения.
Канеки обомлел.
И это было не единичный случай. Чем дальше он двигался, тем чаще он натыкался на раненных и мертвых людей. Больные, истекающие кровью, те, кто уже давно перестал двигаться, их мерзкий вид — все это было неважно. Борясь с оцепенением, он проезжал по улочкам и осматривал каждого, пытаясь вспомнить знакомые черты.
Он не мог остановиться.
Он боялся увидеть среди них Ее.
Ее, деву из своих лилово-голубых мечт, померкшими звездами скользящих по мрачному небосклону, который по полнолуниям становился по-особенному прекрасным. Деву из своих немногочисленных расписных снов, которые было невозможно забыть. Деву из не менее незабываемых постыдных желаний, от которых стучало в висках и быстро билось возбужденное сердце. Он страшился увидеть среди них деву из своих сокровенных воспоминаний. Воспоминаний, душивших его несколько лет.
Однажды они расстались. Это было тяжелое решение, но необходимое. Перед тем как покинуть Ее, он дал Ей честное обещание, потребовав взамен ответное. И Она согласилась. Тогда они скрепили клятву букетом эльфийских лилий, символом чистых намерений и вечного доверия. Двенадцать цветков остались у девы, Кен же забрал себе только один. Прекрасный бутон все это время служил ему напоминанием, пока однажды, листик за листиком, не завял. А через неделю Сильвания, страна и дом для каждого гуля, наполнилась ветхими слухами о внезапной неизлечимой болезни, поглотившей красавицу-принцессу ближайшего людского государства.
Юный сын императора знал, что тем самым государством была Флоренсия. Он видел увядший цветок и вздрагивал от каждого упоминания больной принцессы. Вздрагивал и боязливо шептал ее имя, моля всевозможные божества — в которых до этого и вовсе не веровал — о пощаде. И божества сжалились. Слухи вскоре прекратились, и про больную правительницу никто более не вспоминал.
Задумавшись о своем, Кен не заметил, как вскоре объехал ворота. Теперь он находился неподалеку от побочного входа, который, как ни странно, остался почти нетронутым. Должно быть, войска сюда еще попросту не добрались. А оно было и к лучшему.
Рядом со входом, протянувшись через длинный ухоженный сад, торчали сбитые с верхних петель раскрытые двери обширной конюшни. Повсюду был разбросан овес. Гонимые ветром, перекатывались с места на место перевернутые корытца, на опустевших донцах которых до сих пор таились мелкие капельки пресной воды. Повсюду было пусто, и настораживало именно то, что ни в одном загоне не было лошадей. Ни маленьких жеребят, ни взрослых особей — никаких.
Споткнувшись обо что-то, конь вдруг зафыркал и дернулся. Парень поспешно потянул за упряжь и выровнял исказившееся направление. Двигаться дальше конь внезапно отказался.
— Да будет тебе, Рысак, — Канеки устало вздохнул и с неохотой попытался расшевелить упрямое животное, но то в ответ лишь недовольно махнуло хвостом и лениво перемялось с ноги на ногу. — Ну и черт с тобой. Будь здесь.
Он похлопал друга по гриве и поспешно спрыгнул.
Загромыхало, в небе сверкнула молния. Но юноша, отвлеченный иным, совсем этого не заметил; его внимание было привлечено к другому фактору, уже не столь приятному: стоило ему приземлиться, как его тяжелая обувь тут же увязла в грязи, скользя и прилипая к неведомой жиже. Кен рефлекторно потоптался и, не сдержавшись, невольно всмотрелся вниз, в смачно чавкнувшую под его весом землю. Однако он пожалел о совершенном: узнанное его ничуть не порадовало. Вязкая, мажущаяся грязь — будто назло — оказалась вовсе никакой не грязью.
Задержав дыхание, наследник Сильвании заскрипел зубами и на носочках выбрался из провонявшей кучи лошадиного дерьма, отрывисто задерживая суровый взгляд на темно-свинцовых тучах, постепенно заполонивших небосклон.
Ураган взвился, подбрасывая в воздух взбитые клубы пыли и еле заметно колыша все еще светящиеся под ними обрывки истлевшего пепла. Снова что-то с грохотом повалилось. Гулкое эхо подсказывало: было нечто невероятно тяжелое. Кен вспомнил одну из построек — две красочные деревянные вышки были особенностью строения необычного восточного замка Флоренсии — в передней части королевского двора, где ныне разворачивалась битва. Должно быть, тот звук был вызван падением одной из них.
Почувствовав едкий запах гари, Канеки прищелкнул языком и, тихо зарычав, отвернулся, пряча нос в складках рукава.
— Я же приказал им не устраивать пожары. Что за безмозглая армия, — он раздраженно дернул заскрипевшие меж крепко сжатых пальцев поводья и отступил на пару шагов. — И как отец управляется с ними… Что ни приказ — то высмеют, то что-то перепутают, будто нарочно. Черт!..
Он махнул рукой и, запустив облаченную в кожаную перчатку пятерню во взъерошенные волосы, остановился, забвенно глядя вверх, на заметно посеревшие небеса. По ним словно плыла тьма, скрывавшая своей пеленой почти каждую звезду.
Душа отчего-то тяготела.
Придворные ведьмы нагадали благоприятные условия для битвы, и император, доверившись их брехне, — так про себя называл это представитель нового поколения, его сын, — отправил армию в путь, не сомневаясь ни в чем. Только вот по расплывчатым, чернеющим тучам-воронкам было ясно иное: к рассвету природа готовила непогоду.
Задерживаться более не имело смысла.
Канеки вытер перепачканные каблуки высоких сапог о истоптанные ступеньки и хрипло вздохнул, вновь мысленно проклиная все на свете: враждебность своего народа, безмерно глупых подчиненных, с некоторых пор — жадного отца и даже себя. Себя он винил особенно, ведь именно на его плечах лежала ответственность за весь переполох, наведенный гулями и маленьком королевстве. Переполох, которого он совсем не желал, но за который ему рано или поздно придется ответить.
Повсюду была разруха. Бой был давно окончен, а время все шло.
Ночь выдалась чрезмерно морозной и туманной. Пуще прежнего загустевшие тучи, издалека напоминавшие дым от потухшего костра, стремились ввысь, распространяясь шире и вскоре затягивая все источники света. Чуть дальше трех шагов уже не было видно почти ничего — изображение смазывалось и расплывалось. Нужно было скорее уходить.
Кен огляделся. Несмотря на плохой обзор, из-за отсутствия каких-либо посторонних звуков создавалось ощущение, будто задний двор пустовал. Но гуль не мог заставить себя поверить в это.
Вокруг бушевала война, забыть о которой с каждой минутой становилось все труднее. Оттого ощущение пустоты и временного одиночества длились недолго. Тогда явилось иное, и чувство самосохранения с горечью задурманило разум. Канеки, сам того не ожидая, услышал бешеный темп своего взволнованного сердца и тяжело задышал, пересиливая желание броситься прочь и бежать. Бежать так далеко, насколько позволяли силы и тусклые зачатки совести. Но, к счастью, воля оказалась крепче, и он остался на месте, не двигаясь и лишь незаметно нащупывая пальцами рукоять вытянутого меча — подарка от отца, полученного уже очень давно, на один из его первых юношеских праздников. Переливающийся на свету клинок был с любовью выкован лучшими мастерами страны и имел невероятную ценность не только в денежном плане, но и в моральном: оружие, подаренное родителем, служило опорой и защитой. Оно служило и доказательством того, что Кен, сын великого императора, все еще сохранял в себе второй, но не менее важный, подарок — тот, что оставила ему мать.
Этим заветным подарком была человечность.
Именно поэтому отцовским дарением послужил именно меч, а не что-либо другое.
Неподалеку заскрипела дверь, ведущая в боковой амбар. Отвалившиеся от построения доски зловеще затрещали, словно вынуждая юношу внимательно вслушаться — не было ли поблизости опасности? А опасность — твердили инстинкты — была. Инстинкты никогда не подводили гулей.
Канеки настороженно подошел ближе, тихо поднимаясь по порожкам. Оказавшись почти у входа, он приложился спиной к стене и, аккуратно выглянув из-за нее, осмотрел помещение. Не заметив ничего подозрительного, он с облегчением выдохнул, но терять бдительность не спешил. Враг был. И был близко.
Задний двор, на котором находился Кен, был усеян однообразными амбарами, конюшнями и сараями. Все они почти никак не отличались друг от друга: имели схожий размер и внешний вид. К несчастью, их было настолько много, что обойти за день все и каждый, казалось, не получилось бы даже у самого заядлого бездельника. Но Канеки к бездельника отнюдь не относился, и дела — да еще и важные — у него имелись; время поджимало, а он до сих пор не разузнал того, ради чего проделал весь этот путь.
Сойдя со ступенек, он еще раз огляделся. Стоявший неподалеку Рысак отчего-то нервно дергался, пугливо шевеля острыми ушами и постоянно пятясь. Подобное поведение противоречило воспитанию боевого коня. Кен удивился и, не раздумывая, направился а сторону, от которой так старательно пытался отдалиться его верный спутник. Там что-то было.
Протиснувшись меж двух близ расположенных построек, он остановился. В небольшом промежутке, куда он попал, преобладали незнакомые запахи, явно принадлежавшие человеку. Недалеко отсюда настойчиво прятался некто.
Гуль притих. Запахи, которые так его волновали, стали отчетливее, а слух вскоре резануло тяжелое шарканье ног. Вряд ли он ошибся: тот, кто пробуждал в нем инстинкт самосохранения, был уже совсем рядом.
Внезапно что-то засвистело. Рысак заржал, пронзительно и боязливо. Наследник престола резко оглянулся, но никого, кроме вставшего на дыбы скакуна, вновь не заметил. Все происходящее, вдоволь пропитанное странностями, начинало пугать уже его самого.
— Рысак! — протискиваясь обратно, на задний двор, закричал он. — Рысак, успокойся!
Но лошадь не успокоилась, а лишь еще громче заржала и расшевелась, будто бы предостерегая своего хозяина. Мотая головой из стороны в сторону, конь стонал и пыхтел, а стоило Канеки чуть приблизиться к спутнику — Рысак тут же с силой толкнул его назад, дальше от себя.
Творилась неразбериха.
Потирая саднящее место, куда пришелся удар мощной морды коня, Кен непонимающе щурил глаза. Было здесь что-то еще — то, чего он пока не замечал…
Позади Рысака, раскинувшись вдоль небольшой тропинки, поблескивали осколки стекла.
Неужели это и было тем, что должно было его насторожить?..
Канеки вгляделся. Стекло было необычным; схожего материала юноша никогда ранее не видел ни в своем государстве, ни где-либо еще. Кусочки, вероятнее всего, когда-то складывались в зеркало, однако имели более широкий и мутный вид, нежели те, что привыкли использовать в своем хозяйстве гули. Но дело было не в этом.
Медленно подходя ближе к неспокойному скакуну, наследник не сводил взгляда с приглянувшегося ему вытянутого осколка, в котором отчетливо отражалось его изображение. Однако его интересовало не столько его и без того привычное отражение, сколько то, что периодически мелькало позади, прямо за его плечом.
Чужой силуэт отдаленно напоминал сгорбленного мужчину.
Сердце снова затрепетало, в душе заиграл азарт. Будущий император был возбужден, но раскрывать карты все же не спешил, в то время как некий мужчина вряд ли догадывался, что его цель уже давно его заметила и была наготове.
Некто, если же вдруг не обладал каким-то особым планом, вряд ли относился к хитрецам. Его движения были просты и неловки; прятаться он также не умел. Смысла задуманного Канеки не понимал.
Единственное, что не выглядело нелепым в столь бессмысленным преследовании, — это попытка скрыть лицо под кривым капюшоном сборчатой накидки. Легкая ткань заслоняла большую часть мужского лба и даже глаза, но не перекрывала обзора, так как была достаточно тонкой. Только вот нужды в маскировке, как считал Кен, не было: мужчина уж точно не относился ни к каким группировкам. Он был одинок, слаб — о чем говорило его худощавое телосложение да отсутствие боевой подготовки — и, вероятнее всего, глуп, хоть и сумел заставить гордого гуля ненадолго заволноваться. Но и это более не имело совершенно никакого значения.
Выжидать лучшего момента мужчина тоже не стал — в чем была его ошибка — и вскоре напал. Атаковать он предпочел со спины, в прыжке нанося первый удар, что вполне мог стать и последним для человека неопытного и невнимательного. Но Кен таким не являлся.
Отступив в сторону, он выхватил из ножен меч и с развороту, выполняя неполный пируэт, махнул наточенным острием. Клинок засвистел и укусил. Оцарапав выставленные не ожидавшим подобного противником руки, юноша вновь замахнулся, но, еще раз оценивив уровень подготовки незнакомца, остановился и сдержанно ударил того эфесом. Травма пришлась небольшая, но довольно-таки болезненная — твердым корпусом оружия был задет нос.
По морщинистой коже человека, огибая вздутые волдыри, потекла темная кровь. Он судорожно принялся размазывать ее грязными руками, сплевывая попавшие на губы алые капли, фыркая и вычурно ругаясь. Мужчина пытался копировать солдатов, и это было заметно: хоть и не в самой удобной, он стоял в похожей позе и произносил некогда слетевшие с их уст фразы — но у него и это плохо получалось. Армейские люди делали это непринужденно. В нем же таилась наигранность — ложь.
Канеки хмыкнул и, подойдя ближе, схватил несообразительного врага. Приподняв его вверх, он грубо сдернул с него капюшон и всмотрелся. Перед ним оказался обычный человек. Не старый не молодой, совершенно обыкновенный городской мужик, коих на улицах всех стран и народов было полно. И все они, до-безобразия похожие друг на друга, обычно шатались по улицам без дела.
— Кто ты? Что тебе от меня нужно? Отвечай, — грозно спросил наследник. Но ответа так и не получил.
Человек затрясся и засопел. Но вовсе не от страха. В нем было что-то иное, более яркое и горячее.
Он хлюпнул и, подумав, заговорил:
— Ты… — он не сдержался и злобно зашипел. — Ты!.. Тварюга!.. Бесово отродие!
Его крепко стиснутые зубы заскрипели от напора. Кен сильнее сжал его протертые одеяния и, угрожающе повертев клинок около покрытой редкими морщинами шеи, нахмурился. Неразборчивый ответ не очень-то его порадовал.
На измазанных в пыли и крови мужских щеках пылали кривые дорожки пролитых горьких слез, оставшиеся после недавних рыданий. В растертых красных глазах искрился пожар. Пожар ненависти и скорби. Мужчина страдал.
— Ненавижу тебя! — вновь захрипел он. Крепко собравшаяся на глотке накидка мешала дыханию. — Ненавижу всех вас! Нелюди проклятые! — он вдруг задрожал и, вновь хлюпнув, плюнул.
— Кто ты? — Канеки тряхнул его, строго смотря прямо в его измученные глаза. — Отвечай.
— Обычный житель Флоренсии. Но тебе-то каково дело? Вам, гулям, наплевать, кого убивать!
Глаза мужчины заслезились, но в них до сих пор горели очаги ненависти. Кен напряженно сглотнул слюну.
— Это неправда.
— Правда! Ты и твои-то дружки ужо убили всю мою семью! — неизвестный судорожно задергался и, махнув ногой, попытался ударить соперника в пах, но промахнулся и лишь испачкал в грязи перетянутое белой кожей снаряжение. — И нашего короля! И нашу принцессу, прости всевышний!.. Безжалостные убивцы! Убивцы!
Наследник престола беззвучно ахнул. Страх на мгновенье сковал все его тело.
Убили… Принцессу?..
Нет, такого быть не могло… Армии был дан приказ о сохранении жизни всем членам королевской семьи.
— Король жив. И принцесса… Принцесса тоже жива, — пробормотал он, убеждая, скорее, самого себя, нежели собеседника. К несчастью, армия уже не раз давала повод усомниться в ее преданности.
— Нет, я вижу: ты все врешь! Врешь, убивец! Врешь! Ты убил их! Убил наших защитников и покровителей!
Это было трудно.
Кен зарычал, с трудом сдерживая злость, и бросил обмякшего мужика на землю. Тот, пролетев полметра, шлепнулся прямо на мертвого солдата. Заметив под собой бездыханное тело, он взвизгнул и резко вскочил. Не медля ни секунды, из дырявого кармана он старательно извлек изогнутый кинжал, который Канеки заметил уже давно. Мужчина дрожащими руками направил на врага поломанное оружие и завопил, вновь и вновь повторяя проклятья.
— Доставай! Доставай оружие и дерись! Бейся в честном бою, упырь! Убей меня по-честному, а не с помощью ваших гульих-то штучек! Давай же!
Юноша выгнул бровь и отвернулся. В чем был смысл? Он не знал: уже давно перестал понимать происходящего. Он не понимал ни мотивов встреченного человека, ни его чувств. Он ощущал запах отчаяния, запах страха, запах гнева и боли. Вот только он не знал, какой именно из этих запахов принадлежал стоящему напротив него мужчине. Где-то поблизости были и другие люди, и это немерено напрягало Кена, ведь о их намерениях он также мог лишь догадываться.
Сконцентрировавшись на звуках, он постепенно определил сторону, откуда доносились другие, тихие голоса. Голоса, осторожные и очень нежные, скорее всего, принадлежали женщинам. Где-то неподалеку энергично ржала лошадь.
Парень вдруг опомнился: а не было ли среди них Ее? Один из голосов, более мягкий и напуганный, отдавался в его воспоминаниях тревожным эхо. Возможно, все это было ложью, но Канеки не мог позволить себе упустить своей единственный шанс.
Позабыв обо всем на свете, он уже собрался было бежать прочь, но вовремя остановился.
Он не мог. Пока.
Мысли сливались воедино. Они бурлили и пузырились под гнётом волнения. Кен метался, думал, но все не решался: что ему делать? Он мог убить напавшего на него глупца и пуститься вслед за знакомым голосом. Но разве стоило оно того? Если же тот голос принадлежал совсем не Ей?.. Если же еще одна смерть осталась бы напрасной?..
Нет, он не хотел больше смертей, ни напрасных, ни полезных — никаких. Он не хотел видеть искаженные тенью страдания лица мертвецов. Он не хотел более слышать по ночам прокрадывающиеся в самую душу зовы убитых им, его же руками, людей. Он вовсе не хотел этого.
Тогда Канеки зажмурился и, глубоко вздохнув, развернулся в обратную сторону. Готовый к бою мужчина все еще озлобленно глядел прямо на него, ни на минуту не отводя взгляда. Все зачатки сомнения, которые мелькали в нем раньше, отчего-то потухли; казалось, он смирился со своей судьбой.
— Сколько человек из твоей семьи погибло?
Мужчина опешил. Он явно не ожидал подобного вопроса. Покрепче перехватив рукоять кинжала, он помялся, но все же ответил:
— Четыре.
— Выжил ли кто?
— Выжил, не выжил… Нет, никто. Токмо я один…
Воздух затрепетал, разыгрался ветер, и лицо Кена тут же обдало запахом лжи.
— Отвечай правдиво, — пригрозил он. — Даже не пытайся врать. Ты не сможешь меня обмануть.
— Да как туто не врать! Не смей и пальцем трогать мою семью, слышь, скотина! Неужо тебе даже так мало крови? Бери меня, оставь их! — крик жителя на мгновенье сорвался. Сомнения снова вернулись к нему, и теперь он вновь отчаянно боролся с нахлынувшими слезами. — Чудовище… — повторил он.
Юноша вздохнул. Прогресса не было. Возиться здесь дальше он не имел возможности — он еще не завершил своей главной миссии, и каждая секунда была на счету, — а потому он был вынужден пойти на крайние меры. Лишь так он мог избежать ненужного кровопролития, пускай идея и была откровенно глупой.
— Спрячь оружие и слушай внимательно, — властным тоном, словно одному из своих подчиненных, неожиданно приказал он. — Предлагаю сделку.
— Сделку?! — зашепелявил мужчина, удивленно раскрыв глаза. — Да шо ты там такое балакаешь! Еще я с упырями проклятыми не водился!
— Заткнись уже и дослушай меня. Покажи мне путь к главной королевской конюшне. Взамен я обещаю вывезти из города твоих родных.
— Зачем это тебе конюшня здешняя? У самого-то воно кака кобылка здорвая! Я сам видел! Совсем жадность заела, упырина бездушная?
— Мне не лошадь нужна. Мне нужен человек, — старательно игнорируя оскорбления, ответил Канеки. Неприятный язык общения и повышенный тон он списал на необразованность собеседника. — Для деловых переговоров.
— Деловых… Да еще и переговоров!.. Кончай разглагольствовать! Кто тебя тута-то слушать станет! Тебя, убивца!
— Тот, кого я ищу, выслушает. И тебе советую, обалдуй.
— Чаго это еще! Дерись давай ужо!
Кен разозлился. Он расправил плечи и, подойдя к мужику, одним легким рывком вырвал из его рук кинжал. Отбросив оружие так далеко, насколько позволяли силы, юноша искоса поглядел на жителя. План сработал. Изумленное лицо горожанина говорило все за него: ранее он никогда подобного не видел, и теперь, узнав о возможностях соперника, уж точно понимал, что в физическом плане ровней ему он считаться не мог. Бой, так и не успев начаться, был окончен.
Мужчина, силясь подавить нахлынувший на него ужас, еще раз посмотрел на гуля. Взгляд серых глаз изменился.
— У меня осталася дочь, — всхлипывая и дрожа, проговорил житель. — Красавица такая, умница, хороша девка. Токмо не надо ее убивать, не надо…
«Ну наконец-то… — наследник с облегчением выдохнул, но почти сразу одумался, с ужасом отмечая, насколько глупый поступок он только что совершил. — Моя жалобность меня когда-нибудь погубит…»
— Идем уже, — он чуть толкнул боязливо сжавшегося собеседника, невольно отмечая, что голос того до невозможности смягчился. — Спасем твою дочь, а потом ты покажешь мне конюшню.
Перед глазами мелькнуло. Буквально в паре шагах с характерным шлепком упала в лужу криво срубленная голова. Ларой зажал руками перекосившиеся от испытанного отвращения губы и, вздрогнув, пошел дальше, тихо забормотав что-то неразборчивое. Он не верил сам себе: ради дочери он заключил контракт с гулем. Ради вредины и лентяйки, которую днем с огнем не сыщешь, как только понадобится ее помощь, он побратался с убийцей и разрушителем.
Ему было страшно. Очень страшно.
«Хотя… Нет, не похож он на убивца, — с неохотой признавшись себе, вздохнул мужчина. — Не бывает у убивцев-то такого-то доброго взгляда», — он шмыгнул носом и вновь покосился на странного упыря. Внешность у того, действительно, была необычная: уж слишком ухоженным он казался для воина. Лицо же молодого гуля было спокойным и умиротворенным, словно он не испытал ни капли эмоций. Лишь дрожащая бровь, то и дело нервно дергающаяся вверх, выдавала его волнения.
— У тебя есть-то имя? — вдруг, сам того от себя не ожидая, тихо поинтересовался Ларой. Затянувшееся молчание нагоняло на него жуткие ощущения.
— Отчего же нет? Есть. Хочешь узнать? Хорошо. Но назови сначала ты свое.
— Какие правила! — заворчал он. — Ларой. Торговец Ларой, вот как меня кликают.
— Торговец, значит… Ну и язык у тебя, торговец.
— Ну да, торговец, шо с того? Семейное дело, шоб ты знал!.. И шо с языком не так? Нормальный! Тебя-то как звать? У армейских гулей есть имена-то?
Гуль усмехнулся, так и не ответив.
Ларойя это крайне разозлило, и он собрался было в очередной раз разразиться гневной тирадой, но вовремя умолк, с интересом следя за изменившимся выражением лица седого юноши. Что-то надвигалось. Ведь изменилось не только лицо; его движения, доселе резкие и уверенные, моментально стали тихими и плавными, словно у крадущейся кошки. А вскоре, пусть и на одно-единственное мгновенье, он даже остановился.
Вдали раздавались крики бушующей армии, и его это явно настораживало.
Преградив собеседнику рукой путь, он неспешно выглянул из-за угла и, вероятнее всего, не заметив опасности, шустро перебежал давно опустевший переулок. Ларой последовал за ним, теперь отчетливо понимая: опасность,к счастью, миновала.
— Ну так шо? — настаивая на ответе, напомнил мужчина.
— Лучше забудь. Далеко еще? — не обращая внимание на реакцию сконфуженного спутника, упырь внезапно поддал носком ботинка попавшую ему под ноги черепушку. Та прокатилась вперед и ударилась об угол колодца. — И прекрати уже пялиться на меня.
— И думать не думал! На упыря-то пялиться! Ищо че!.. Нет, не далеко; вон там, впереди, глянь туда. За тем забором погребок, с церковью он соединен подземным-то путем. Да, туда-то нам и надо, — сказал торговец и замолчал, не жалея более продолжать разговор. Лживый гуль опять обманул его.
С трудом разобрав смысл последних фраз, Кен насупился, но кивнул и ускорил шаг. Он скрытно радовался настигшей его тишине; ужаснейший диалект жителя был крайне сложен для понимания.
Время шло, и совсем скоро Канеки увидел тот самый забор. Весь изуродованный, облитый черной кровью, он клонился вниз, к могилам безымянных бойцов. А позади трупов, возвышаясь над обнесенными ограждением домиками, виднелась изящного вида статуя, отчего-то совсем не пострадавшая внешне. Статуя являла собой бронзовое изображение полуобнаженной женщины, в руки которой была вложена большая, толстая книга.
Кен был плохо знаком с людскими религиями, но что-то подсказывало ему: женщина олицетворяла некую богиню, а раскрытый том в ее руках — напутствия для ее верных последователей.
— Здесь? — юноша, уже почти полностью уверенный в своей правоте, указал на статую, из-за спины которой торчал еле заметный рычажок. — Провести подземный ход от статуи богини к церкви… Интересный ход, но предсказуемый.
— Не тебе решать, упырина! — Ларой нахмурился. — Это вы виноваты в том, шо сейчас происходит! Где нам еще искать-то защиты, если король-то наш, спаситель и покровитель, мертв? Только у Создателя и Создательницы — больше-то ведь негде!
Кен только хмыкнул. В подобные сказки он уже давно не верил, но спорить не хотел. Не для этого он сюда пришел.
Покрепче ухватившись за застрявший от долгого неиспользования рычаг, Канеки с силой на него надавил. Ржавая железяка жалобно скрипнула и поддалась. Затрясшись, каменная плита медленно поползла в сторону, сдвигая покачнувшуюся статую вбок и открывая проход в затемненный подвал.
Из подвала раздались голоса…
* * *
В главной королевской конюшне, куда тянулась небольшая лестница, уже оказалось пусто. Поломанные стоги сена, приготовленные для кормления лошадей, дрожали под легкими дуновениями прохладного воздуха. С пожелтевших соломинок капала загустевшая кровь. По пропитанной грязью почве тянулись сбитые следы, оставленные один поверх другого. Очевидно, люди в панике выбегали, спотыкаясь и толкая друг друга. Возможно, среди них была и Она. Она, вероятно, спаслась. Кену было приятно так думать. — Больше тут никого нет, — он устало перевел взгляд на фыркающую лошадь. В седле, неуклюже дергая длинные поводья, сидела измазанная черт знает в чем худенькая девчонка. Рядом с ней, сдерживая довольную улыбку, стоял ее отец. — Идем отсюда. Мы опоздали. — Тот, кого ты искал для ваших этих… Пере… Переговоров… Тьфу ты, — Ларой сплюнул. — Он может быть в другом месте? Ты помог спасти мою дочь, и я готов отплатить тебе тем же. — Вряд ли, — Канеки, откровенно польщенный подобной благодарностью, провел пятерней по волосам и развернулся. — Либо здесь, либо на том свете… — почувствовав ноющую боль в сердце, он стиснул зубы и, вздрогнув, поспешил исправиться. — Нет. Она жива. Точно жива, не бери в голову. Едем дальше, я точно найду ее там! Тоука спаслась.
