Иллюзионистка

      Реборн познакомился с милой девушкой по имени Нинчэн летом. Солнечным утром он прохаживался по оживленным улицам Лондона, когда миниатюрная девчушка окликнула его и попросила сфотографировать. Они улыбались друг другу, она пригласила его прогуляться и показать ей достопримечательности. После этого завязалось долгое знакомство, в конце концов завершившееся самой страстной в жизни Реборна ночью.       Нет, нет, на самом деле все было не так.       Он только приехал в Китай, еще не успел закинуть в гостиницу вещи. Стояла промозглая погода поздней осени, с неба моросил противный дождик, а на улице не было ни одного такси. Несмотря на сырость, народу, в отличие от таксистов, было много, так что вырываться из аэропорта Реборну пришлось едва ли не с боем. Он был готов перестрелять всех и вся, лишь бы хоть чуточку заглушить шум толпы и шелест дождя. Когда Реборн был готов рвать и метать, Нинчэн появилась будто из ниоткуда и мягко ему улыбнулась, снимая раздражение.       Нет, так тоже не было.       Реборн не помнил время и место, вместо этого на его веках навеки отпечаталось отражение мягкой улыбки, а в ушах по сей день звенел тихий смех, похожий на шелест тонкого ручейка. Стоило ему сжать пальцы – он будто чувствовал в своих руках маленькую ладошку.       И это тоже не было полностью правдой.       Реборн не то чтобы не помнил, как они познакомились, он отчаянно старался забыть, стереть из памяти слишком короткий и слишком сладкий миг утекающего сквозь пальцы счастья. Он помнил каждую черточку ее белого лица, каждый темный лучик в ее карих глазах, помнил мягкие движения ее тонких пальцев, когда она играла на гуцине*. О, Реборн даже помнил название этого чертова инструмента, хотя вообще-то никогда не увлекался музыкой, тем более китайской.       Больше двадцати лет прошло с момента их встречи и расставания, а Реборн все еще видел сны, наполненные мягкой улыбкой и тихим переливчатым смехом. Реборн все еще видел сны, в которых был счастлив.       Нинчэн было девятнадцать по документам, а в глазах ее отражалась вековая мудрость. Она никогда не спорила и почти всегда улыбалась уголками обветренных губ. Она была подобна ветерку, легкая и ненавязчивая, такая нежная и теплая. Реборн любил, когда Нинчэн улыбалась только ему, когда на ее щеках появлялись игривые ямочки, а голос становился самую чуточку громче.       Он назвал ей свое настоящее имя, даже не задумываясь, а она рассмеялась, склонила голову набок и попросила больше никому не говорить. Реборн и не говорил, никогда больше с его губ не слетало почти забытое, вытравленное кровью и порохом имя. Ее же имя он бережно хранил в памяти, смаковал на кончике языка, и с каждым произнесенным словом его сердце разбивалось на тысячи тысяч осколков, разрезающих внутренности и вспарывающих вены.       Имя Нинчэн не казалось ему неправильным, хотя раньше китайские имена были для Реборна чем-то из разряда шепелявой бессмыслицы. Его собственное имя теперь казалось Элайодоро слишком громоздким, слишком резким. Нинчэн смеялась, когда он рассказывал ей такую ерунду, смеялась искренне, а потом хвалила его, говоря, что не встречала имени красивее.       И все же Реборн хотел забыть.       Вычеркнуть из памяти те несколько месяцев, когда он впервые в жизни, впервые за почти тридцать лет был спокоен. Когда пули не свистели над головой, когда крики не затекали в уши, когда его руки касались не холодного железа винтовки, а бережно сжимали мягкие теплые ладошки.       Реборн отчаянно пытался забыть, как он оставил единственную женщину, которую по-настоящему любил.