Иллюзионистка

      Занзас злился. Ярость полыхала внутри, жгла и вырывалась наружу разбитыми стаканами, громкими криками и взрывами. Ярость оставляла шрамы на коже, впечатывалась в самую сущность, выжигала, будто выедала изнутри. Занзас был в ярости.       Он проторчал в этой ледяной штуке восемь гребаных лет, покрылся шрамами с ног до головы, но не растерял жажды власти и амбиций. Занзаса злило другое. Он проторчал в ледяной колыбели восемь лет, но не смог освободиться самостоятельно. Он был заморожен человеком, которого считал отцом, ступенькой на вершину, и им же, его же отвратительной жалостью выпущен на свободу.       Занзаса приводило в ярость то, что он оказался слишком слаб. Занзас был в ярости, потому что не считал, что ему требуется чья-то жалость.       - И что бы ты выбрал, принять помощь девятого или остаться навсегда запертым в ледяной тюрьме?       Маммон сидел на его столе, закинув ногу на ногу, и широко улыбался. Маммон насылал на него иллюзии, отвратительно болезненные, от которых боль прокалывала глазные яблоки и растекалась кровью по венам. Иллюзии чувств Маммона были чужими, принадлежали не Занзасу и оттого казались еще более ужасными, настоящими до клокочущего пламенем отвращения, до сведенных от крика губ. Иллюзии Маммона были слишком живыми, чтобы Занзас хоть капельку им поверил.       Занзас был в ярости, потому что знал ответ на его вопрос.       - Я не нуждаюсь в жалости! – зарычал он, швыряя в ублюдочного младенца первое, что попалось под руку.       Граненый стакан разбился о дверь, забрызгал ковер и рассыпался мерцающими осколками. Маммон, появившийся перед его лицом, обернулся, растянул губы шире и расхохотался. Занзас увидел сверкающие в тусклом свете острые зубы, увидел отражающиеся в темных глазах всполохи синего пламени. Занзас был ослаблен колыбелью Девятого слишком сильно, но черта с два он кому-нибудь об этом скажет.       - Босс, – пропел оказавшийся до отвращения близко Маммон, – и как ты собираешься отбирать у них свое?       Тусклые лампы превращались в играющее на стенах пламя, разгорающееся, ластящееся к ногам. Маммон смотрел на него из-под черного капюшона, сверкал глазами, как притаившийся в засаде хищник. Занзас знал, что собирается делать, и знал, что его подчиненные последуют за ним безоговорочно.       Трескучее пламя гасило звезды на небе.       - Я дам тебе его, – зашипел, кутаясь в синее пламя, Маммон, – отца, который будет на твоей стороне.       Занзас проглотил слова о том, что это ему не нужно. Ярость искала выход.