Иллюзионистка

      Умирать бесконечно больно. Скалл знает это достаточно давно, чтобы перестать бояться, но от боли все равно текут из глаз слезы и рвется из горла пронзительный крик.       Он стоит за ее спиной, защищенный и беззащитный одновременно, широко улыбается, качая тяжелой от мыслей и бушующей крови головой, и совершенно ни о чем не думает. Ему не видно, что там впереди, а назад он обернуться не может, так что Скалл рассматривает черный бархат скрывающей фигуру мантии и закусывает от боли губу.       В литературе мнения об образе смерти расходятся порой кардинально. У кого-то это старуха с косой, у кого-то – мужчина, а некоторые и вовсе утверждают, что это бесполое, бесплотное и бестелесное существо, нечто вроде космической субстанции. Скалл улыбается, глядя на скованную черным бархатом спину, чует терпкий запах крови и коротко взвизгивает.       Это всегда достаточно больно, чтобы заставить его умереть.       – Твою мать! – орет Скалл, скаля зубы. – Я прикончу тебя, натяну скальп на глобус и запущу в океан как пляжный мячик! Свали нахер с моей дороги!       Он же чертов гребаный бывший Аркобалено, а все остальные все равно отчего-то считают его орущим младенцем с поехавшей крышей. Против крыши, собственно, Скалл ничего не имеет, потому что она у него давно и прочно отсутствует, а вот все остальное бесит ужасно. В конце концов звание одного из семерки сильнейших ему дали не за красивые глазки.       – Хотя глаза у меня действительно ничего, – ухмыляется Скалл, и сегодняшний противник выпускает в него автоматную очередь.       О, Скалл давно говорил, что это ваше пламя – херня против настоящего оружия, режущего и стреляющего, но кто он в самом деле такой, чтобы спорить с крутыми ребятами…       И все-таки, почему Скалл нарывается? Помимо очевидной причины словонедержания, с которым он все равно ничего не может поделать ввиду отсутствующей напрочь крыши, есть еще кое-что, о чем Скалл говорить не любит. Это странно, это бесит неимоверно, до искр перед глазами и накрывающей плечи черной бархатной пелены.       – Блядские ублюдки, вы мелкие продажные сучки, я вас всех!..       Прокатившаяся по телу боль вырывает вздох из горла, слова застревают на кончике языка, и нутро заполняется горячей кровью. Скалл обрывается на полуслове, а его сегодняшние противники не затыкаются, хохочут так, будто все уже решено. Их отвратные силуэты смазываются грязными пятнами, тело немеет и тяжелеет. Проклятья вертятся на языке, черный силуэт перед глазами дрожит и перетекает, словно струящаяся в ручье вода, и Скалл сдавленно смеется, изо всех сил стараясь не закрыть глаза.       Прохладные ладони ложатся на лоб, приподнимают волосы и стирают со щек кровь, звуки вокруг смолкают резко, будто обрываются шелковые нити, повязанные к запястьям марионеток, и ничего больше не существует вовсе.       Она глядит на него насмешливо сквозь полупрозрачную вуаль, оглаживает тонкими ладонями шею, щеки и губы, и его кровь впитывается в ее перчатки. Она наклоняется ниже, приоткрывает губы и касается длинными пальцами дырок от пуль.       Скалл не слышит ее голоса, но ему все равно кажется, будто он похож на скрежет ногтей по стеклу.       От боли хочется выть, лезть на стену и провалиться сквозь землю одновременно, белый свет обволакивает, и когда Скалл открывает глаза, она снова стоит к нему спиной, и черный бархат обволакивает ее насмешливую фигуру.