Иллюзионистка

      – Терпеть не могу разбирать елку! – шипит Ацуко, стряхивая с себя посыпавшиеся блестки.       Теперь благодаря ее стараниям в блестках не только Ацуко и несчастная елка, но и весь пол вокруг, так что она, оглядевшись и фыркнув, отряхивается яростнее. Повисшая на ее руке гирлянда сыплет блестками с каждым движением, так что становится только хуже.       – Попроси кого-нибудь, – Тсунаеши, удобно устроившийся на диване, только и делает, что оставляет глупые, выводящие из себя еще больше комментарии, – зачем тебе самой этим заниматься? Вон, Гокудера обожает всякие новогодние штучки.       – Потому что! – рычит Ацуко, наконец избавляясь от ужасной гирлянды, и засовывает орудие пыток в предназначенную ей коробку. – Если это сделает кто-нибудь другой, украшения опять будут лежать хрен пойми где и хрен пойми как! Знаешь, сколько времени я потратила, чтобы отыскать все коробки? Тем более Гокудера любит вешать украшения, а не избавляться от них.       – Так давай выбросим елку как есть? – Тсунаеши склоняет голову набок, лукаво жмурясь, и Ацуко едва сдерживает желание запустить в него шариком. – В следующем году купим все новое.       Ему несказанно везет, потому что все шарики уже бережно упакованы в коробки, так что Ацуко остается разве что придушить его мишурой. Орудие пыток она наматывает на ладонь, и Тсунаеши, должно быть, заметив что-то в ее взгляде, поспешно вскидывает руки. Но Ацуко все равно подтягивает к себе еще не запечатанную коробку и принимается перебирать разноцветные украшения.       – Этот шарик нам подарила моя мама, в вот этот – твоя, – она машет спрятанными в коробочки шариками над головой, а потом бережно укладывает их обратно, доставая следующие, – бабочка от дона Тимотео, а тигра-гармошку Занзас вроде бы подарил Соре. О, а вот эта игрушка от твоего отца.       Ацуко подбрасывает в ладони единственный незапакованный шарик с нарисованными на нем миловидными снегурочками, которых оказалось почему-то две штуки, ловит его неаккуратно, так, что игрушка выскальзывает из пальцев. От стука Тсунаеши жмурится, но шарик, совершенно целый и все такой же дурацкий, просто подкатывается к его ногам.       Сора тут же тянется вниз, соскакивает с колен отца и пинает шарик маленькой ножкой.       – Смотри-ка, к тебе уже очередь из помощников выстраивается, – шутит Тсунаеши, совершенно не обращая внимания на закатившийся под шкаф подарок отца.       – Сора поможет маме! – радостно подтверждает малышка, опасно приближаясь к границе блесточного безобразия, и Ацуко не успевает придумать ничего лучше, чем рявкнуть на собственную дочь:       – Стоять! – Сора замирает всего на мгновение, а после принимается радостно хохотать. – Мы же потом тебя не отмоем!       Ацуко думает, что, если она испачкается в блестках, потом неделю будет так ходить. Но, перебивает она сама себя, кто им посмеет что-то на это сказать?       Будто прочитав ее мысли, Сора бросается к ней в объятия и уже мгновение спустя чихает, утирая лицо блестящей рукой. Тсунаеши на своем безопасном месте смеется, и преисполнившаяся злорадства Ацуко тянется и вытирает ладонь о его штаны.       – Будем отмокать в ванне все вместе, – ехидно тянет Ацуко, чмокая хихикающую дочь в щечку.       – Все вместе! – подскакивает Сора, ударяя Ацуко кулачком по скуле.       Тсунаеши едва успевает спасти от разыгравшейся Соры подаренную Кеей на ее рождение желтую птичку, усаживается рядом и сам с ног до головы перемазывается в блестках. Оставшиеся украшения они, хохоча, снимают еще почти час, а потом Ацуко предлагает выбросить голую елку в окно и съездить на горячие источники, так что теперь вместе с ними на ушах стоит почти весь особняк.