Драматический сюжет

Юная Амелия крутилась возле зеркала, расправляя юбку лазоревого платья и разглядывая колье подаренное отцом, так выгодно смотрящееся на ее груди. Оно было прекрасно! Высокая прическа открывала тонкую шейку. Девушка светилась от счастья. Ведь сегодня был бал при дворе короля Лестата, и они с отцом были приглашены и, конечно же, там будет прекрасный и загадочный Антуан! Она обязана познакомить его со своим папа! Послав воздушный поцелуй своему отражению, девушка подобрала подол платья и помчалась вниз, чтобы у экипажа нежно поцеловать отца в щеку, сказав, как она его любит. Ее отец был придворным капельмейстером короля и еще совсем молодым мужчиной, который после смерти супруги совсем замкнулся в себе и выражал чувства исключительно с помощью музыки. Амелия любила отца, а потому надеялась, что знакомство с этим потрясающим поэтом и гениальным либреттистом, с которым он сможет поговорить на лишь им доступном языке, вытащит отца из его раковины. Антуан прибыл на бал с небольшим опозданием, буквально четверть часа, но зато взгляды всех собравшихся оказались обращены к нему. Идеальному и словно светящемуся изнутри, в светлом камзоле и с золотыми вьющимися волосами, ниспадающими на плечи. Когда-то он любил внимание, любил эпатаж, и пользовался этим приемом не однажды, а сейчас чувствовал себя не в своей тарелке под взглядами тех, кто помнил, как его семью выставили из столицы. Впрочем, ничем не выдав своего волнения. Он пересек зал, даря улыбки и целуя дамам руки, чтобы приветствовать короля, почтительно склонившись. Король Лестат, которого он помнил еще ребенком, с улыбкой кивнул в ответ и вновь вернулся к разговору с советником, а вот к самому Антуану подбежала юная прелестница Амелия с которой он познакомился лично лишь недавно, а до того около года общался в письмах. Его загадочная маленькая муза, ни разу не открывшая к какому роду принадлежит. Такая незамысловатая «игра», а может легкий флирт, мужчина затруднялся определить. Она выпорхнула из толпы гостей, словно бабочка, и чуть приклонившись перед Его Величеством, очаровательно улыбнулась поэту. — Месье Бенни! Я так рада видеть вас здесь! Антуан лучезарно улыбнулся в ответ: — Мадмуазель, счастлив встретиться с вами, — взяв девушку за нежную руку, поцеловал трепетные пальчики. — Надеюсь, вы оставили для меня хотя бы один танец? — Конечно же, месье, — тихо засмеялась девушка, чуть присев в реверансе, от чего ее шикарная грудь еще сильнее открылась его взору, и брильянтовое колье не затмевало этой красоты, скорее подчеркивало ее. Выпрямившись, девушка вдруг за оборачивалась, будто выискивая кого-то в толпе. Это не укрылось от внимания собеседника, впрочем, не расстроившегося бы, ищи девушка другого мужчину. — Кого вы потеряли? Возможно, я его видел. — Ох, я ищу своего папа, ведь обещала вам знакомство с придворным капельмейстером, — вновь улыбнулась девушка и, видимо найдя того кого искала, схватила собеседника за руку и увлекла за собой, чтобы остановиться возле человека с идеальной осанкой, вежливой полуулыбкой и холодным взглядом. В своем черном костюме тот резко контрастировал с пестрой разряженной толпой. Его волосы цвета вороньего крыла были перетянуты скромной черной лентой в тон. — Папа! Позволь тебе представить! Это Антуан Бенни новый придворный либреттист, потрясающий поэт и просто очень хороший человек. Антуан, это мой папа — Флоренс Лакруа. Стоило мужчине бросить взгляд на спутника дочери и его без того холодный взгляд, казалось, заледенел вовсе. Однако он не позволил губам дрогнуть и удержал улыбку, чуть склонив голову в знак приветствия. — Рад познакомиться с вами, месье Бенни. — Я тоже рад знакомству, — не моргнув глазом, соврал Антуан. — Ваша дочь рассказывала о вас много хорошего. Правда… я представлял вас старше. Подозвав слугу, что разносил бокалы, взял два, протянув один Лакруа, предлагая выпить за знакомство. Тот благодарно принял бокал и, отсалютовав им с фальшивой улыбкой, отглотнул игристого вина. — Так теперь вы являетесь придворным либреттистом? Амелия заметила настроение отца, и ей стало немного неловко перед поэтом, но она могла лишь надеяться, что отец отбросит эту спонтанную антипатию и разглядит в этом человеке то, что увидела она: неординарный ум, талант и доброе сердце. — И, полагаю, вполне заслуженно, — без лишней скромности подтвердил Антуан, пригубив вина. Заметив обеспокоенное выражение на личике мадмуазель Лакруа, подмигнул девушке, успокаивая. Флоренс лишь вопросительно изогнул бровь, спрятав в бокале усмешку. Однако стоило ему заметить этот ничего не значащий жест Антуана, как он тут же потемнел лицом и, казалось, что был готов придушить Бенни на месте. — Боюсь, ваш папа сегодня встал не с той ноги, — заметил Антуан девушке, допивая вино и поставив бокал на такой же проплывающий мимо поднос. — Простите меня, но я откланяюсь, чтобы не доводить его до греха. Что и сделал, поцеловав на прощание Амелии ручку и более не появляясь в поле зрения ее отца. Бросив на папа укоризненный взгляд, девушка покинула его, ей хотел остаться в одиночестве и заплакать как ребенку от отчаянного бессилия. Но выйти на улицу она не успела, поскольку король попросил внимания и сделал главное объявление вечера: Он постановляет к визиту хана-императора Парисии, через два месяца, поставить оперу и поручает это лучшим мастерам страны: придворному капельмейстеру Флоренсу Лакруа и новоизбранному поэту-либреттисту Антуану Бенни, который, несомненно, должен показать все свои таланты. — Благодарю за доверие, Ваше Величество, — поклонился Антуан и бросил быстрый взгляд на капельмейстера, с которым придется работать в паре довольно длительное время. Тот не показал никаких эмоций, словно бы ничего и не было, лишь благодарно преклонившись перед своим королем, пригубил вина, вцепившись в руку подошедшей дочери, которая, казалось, светилась от счастья. Весь оставшийся вечер Антуану удавалось избегать встреч с будущим партнером по работе, но по стечению обстоятельств их экипажи помешали друг другу на выезде с территории дворцового парка. И Флоренс выбрался из своего экипажа, выходя на улицу, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух и со стороны наблюдая, как кучера пытаются разъехаться. Вытащив трубку, закурил. Конечно, Амелия была против того, чтобы он курил, но утомившаяся девочка уже дремала в экипаже. — Отвратительная привычка, — раздалось справа. — Ты так от нее и не избавился? Когда мы будем работать, я бы попросил делать это на балконе. Антуан, не обращая внимания на ругань слуг, прикрикивающих то на лошадей, то друг на друга, наблюдал за капельмейстером. — Как видишь, — брюнет даже не взглянул на собеседника, выдыхая горький дым. — Когда мы будем работать, то я рассчитываю действительно работать, а не слушать ваш бесконечный треп, Антуан. Бенни фыркнул, при этом и не подумав двинуться с места: — Ну, поскольку нам больше не о чем разговаривать, кроме как о работе, можете не беспокоиться, Флоренс, — в том же тоне ответил он. Мужчина не ответил. Когда кучера, наконец, закончили проклинать друг друга, на чем свет стоит, забрался в экипаж, чтобы скинув с себя пальто, накрыть им обнаженные плечи Амелии. Наутро в дверь дома Бенни постучался мальчишка-слуга, чтобы передать либреттисту записку от господина Лакруа, который приглашал его в свой дом, дабы начать работу над оперой. И, как ни странно, учитывая его репутацию, Бенни прибыл вовремя, не опоздав ни на минуту. Он был элегантен и благоухал ароматом парфюма, но при этом производил совсем иное впечатление, нежели на балу. Мужчина был собран и серьезен, что не мешало неизменной улыбке блуждать по его губам. Сделав комплемент растаявшей от подобного внимания горничной, Антуан попросил проводить его к хозяину. И та, отчаянно смущаясь, пригласила гостя следовать за ней, хотя ему и не нужно было сопровождение, фамильный особняк Лакруа он знал, как свои пять пальцев. Девушка проводила его в огромный светлый кабинет, но их явно не ждали. Флоренс сидел в кресле с чашкой кофе, а его дочь сидела на полу, сложив ладони у него на коленях и о чем-то говорила, то ли упрашивая, то ли умоляя. Сегодня она была в закрытом нежно-голубом платье, подол которого закрывал собой добрую часть паркета. В ее завитые и собранные в прическу волосы были вплетены цветы жасмина, чей тонкий аромат витал в воздухе. Впрочем, не их, а тех цветов, что стояли в вазе на подоконнике. Как только в кабинет зашли, Лакруа тут же взглянул на визитеров, а красавица Амелия спешно поднялась на ноги и, поцеловав отца в щеку, заторопилась прочь, присев перед Антуаном в кокетливом реверансе напоследок. — Как неожиданно пунктуально, — хмыкнул мужчина, как только за его дочерью закрылась дверь. — Работа — это святое, — усмехнулся тот в ответ, проходя к столу и занимая одно из кресел. — Кстати, мы станем работать тут или предусмотрено иное место. Антуан закинул ногу на ногу, осматриваясь и находя, что это место не сильно изменилось с тех пор, как он бывал здесь в последний раз. Флоренс почти ничего не поменял в кабинете отца, разве что одни личные вещи заменили другие. — Ты же прекрасно знаешь, что я не могу нормально работать без клавесина, — Лакруа скривил губы и покосился в сторону инструмента. — Есть идеи, на какой сюжет писать оперу? Да, конечно, Флоренс был способен воспроизвести мелодию в своей голове и записать ее на нотных листах и наоборот, но все же ему нужно было звучание. Порой оно само наталкивало его на продолжение оборванной мелодии. Антуан передернул плечами. Собственно, ему было все равно, где работать, да и муза привычная к его образу жизни, посещала поэта даже в самых неожиданных местах. — Есть у меня один сюжет, о юных возлюбленных, которых хотели разлучить их родные, девушку выдать замуж за безобразного богача, а его отправить на войну. Однако, прознав об этом, они бежали, куда глаза глядят, чтобы пережить множество приключений и найти приют в запретном городе. Но я готов рассмотреть и классику, — подарил он капельмейстеру ледяную улыбку. У Лакруа дернулась левая скула, как бывает только от нервов, но он ничего не сделал, только помолчал несколько минут, а затем проговорил хрипло, едва выдавливая из себя: — Что же, я думаю, публике понравится… — прикрыв глаза, капельмейстер залпом допил кофе. — Я рад, что хоть в чем-то наши мнения сошлись, работать будет проще, — словно не заметив состояния напарника, сказал Антуан, с завистью посмотрев на опустевшую кружку. — Не предложишь кофе по старой памяти? — За кофе ты становишься чересчур болтлив, — цыкнув языком, отозвался мужчина, тем не менее, беря чистую чашечку и наполняя ее ароматным все еще парящим напитком. — Поскольку у нас нет первоосновы, то тебе придется написать черновик сюжета с распределением партий. Ничего не ответив на выпад Лакруа, либреттист взял чашку, делая глоток бодрящего напитка: — Тот старый дворецкий все еще работает в твоем доме? — предположил он, узнавая вкус. — Черновик не проблема, тем более у меня есть старые наброски. Я как-то пытался написать на этот сюжет роман… Мужчина только кивнул, вновь наполняя свою чашечку кофе, чтобы сделав глоток с усмешкой поинтересоваться: — От чего же не смог? Увлекся новым чувством и забыл о буре старых страстей? — Если скажу: таланта не хватило, поверишь? — приподняв бровь, полюбопытствовал собеседник, делая очередной глоток восхитительного напитка. — Вряд ли, — хмыкнул Флоренс и, отставив чашечку в сторону, отошел к клавесину, чтобы сев за инструмент начать тихо играть старую почти забытую историю из той, прошлой жизни. Некоторое время, тишину нарушала только мелодия, точно пронзавшая Бенни насквозь, потом тихо брякнул фарфор и он оказался за спиной Лакруа, ладонь накрыла руку музыканта, сжимая его пальцы, не давая играть. — Не надо, — попросил он. — Ты все так же слаб, — хрипло прошептал мужчина, высвобождая свои пальцы слишком резко, но не позволяя себе продлить это прикосновение. — Что со сроками? Он вновь вернулся в деловое русло, будто и не было ничего. — Я представлю черновик через три дня, — заверил Антуан, пряча взгляд в кофейной гуще, лишь бы не смотреть на человека, с которым в прошлом хотел прожить всю свою жизнь. — Между прочим, это ты женился… — После того, как ты уехал, — парировал мужчина и, поднявшись на ноги, вернулся за письменный стол и вновь сделал глоток кофе, не удостоив мужчину взглядом. Антуан вскинул на него взгляд и даже подался было вперед, собираясь то ли возразить, то ли оправдаться, но передумал, откидываясь обратно на спинку и допивая кофе. Уехал, а что ему оставалось?.. Впрочем, все это в прошлом и уже слишком давно, чтобы тянуть это в настоящее. — Верно, уехал, — согласился он, поднимаясь. — Итак, через три дня в это же время? — Именно, — сухо кивнул мужчина и так же допил кофе. — И готовься переписывать его несколько раз. Ты прекрасно знаешь, что меньше чем гениальность я не приму. Бенни усмехнулся: — Помню. Не волнуйся, переделаю, сколько будет нужно. Он сбежал со ступенек особняка Лакруа и пропал для высшего света на три дня, не появляясь ни на приемах, ни в опере, чтобы в условленное время появиться на пороге того же особняка с папкой в руках, которую прижимал к груди. Заметив это, тихо рассмеялся, вручив ее открывшему лакею: — Подержите, любезнейший. Юноша кивнул и принял папку, пропуская мужчину в дом. В холле были наставлены чемоданы и ридикюли. Кто-то явно собирался покидать этот дом. Оставалось надеяться, что не хозяин, которого он нашел неизменно в кабинете. Пройдя и занимая знакомое кресло, Антуан положил перед ним папку и откинулся на спинку, закидывая ногу на ногу, приготовившись ждать: — Надеюсь, ты не отправляешься по святым местам? — усмехнулся он уголком губ. — Я не безгрешен, но в своих грехах каяться не собираюсь. Мое покаяние будет фальшиво и все равно ничего не даст, — холодно отозвался капельмейстер и, открыв папку, погрузился в чтение. Впрочем, ненадолго, потому что через пару минут в его кабинет благоухающим цветочным ураганом влетела Амелия, уже одетая в дорожный костюм, и крепко обняла отца, не обращая внимания на визитера. Лакруа лишь осторожно обнял красавицу в ответ, шепотом умоляя ее быть осторожней в путешествии и обязательно написать ему по прибытию. — Доброго пути вам, юная мадмуазель, — пожелал Бенни, словно бы не заметив холодности былой поклонницы. Впрочем, возможно, она его просто не заметила. — Благодарю, — улыбнулась девушка и чуть присела в реверансе. Но улыбка ее была такой, словно она не хотела улыбаться и сделала это необходимости. — Я чем-то провинился перед вами? Подобные перемены были столь внезапны, и вряд ли дело было в его исчезновение на пару дней. Скорее… скорее «добрые люди» поведали ей одну давнюю и скандальную историю. — Не понимаю о чем вы, — отозвалась красавица, и удивление ее почти не было фальшивым. Почти. Амелия лишь повернулась к отцу и, поцеловав его в щеку на прощание, направилась прочь, а Флоренс удерживал ее руку до конца, пока пальчики дочери не выскользнули из его ладони. Несколько мгновений он просто смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Едва заметно вздохнув, Антуан так же проводил девушку взглядом: — Впервые отпустил ее одну? — полюбопытствовал он, чтобы скрыть огорчение от внезапных перемен в поведении Амелии. Лакруа не ответил, лишь устало прикрыл глаза, будто переживая этот момент. А затем вновь вернулся к чтению, и буквально через мгновение по листам уже запорхало чужое перо, внося заметки и поправки. Критику и пожелания. Молча. Еще раз вздохнув, Антуан поднялся и отошел к окну, наблюдая, как садиться в экипаж юная прелестница и кучер дергает вожжи, трогая его с места. Он смотрел в окно много часов, и лишь скрип пера время от времени напоминал, что поэт не один в этой такой знакомой и одновременно чужой комнате. В память скреблись воспоминания, но он не позволял им вырваться наружу, ибо с ними придет никому не нужная боль. Вот скрип пера замолк и наступила тишина, разбиваемая лишь тиканьем часов. Тик-Так, Тик-Так. Этот звук почти оглушителен в этой густой прохладе апрельского вечера. Но Лакруа не спешил разрывать эту пелену, почти мешающую дышать, словно погружаясь в нее с головой. Но вот, наконец, рвано выдохнул и нарочито громко захлопнул папку. Он закончил. И Антуан повернулся, надевая маску спокойствия и невозмутимости, чтобы протянуть руку, требуя назад свою работу. — Изменения будут внесены в течение двух суток, — установил он сроки, даже не глянув, много ли придется править. — Хорошо, — голос Лакруа хриплый от долго молчания, таким же он бывал обычно и в моменты… Додумать ему не пришлось, потому что Флоренс оказался непозволительно близко, но лишь на мгновение, чтобы протиснуться мимо него на балкон с неизменной трубкой в руке. Впрочем, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы внутри что-то знакомо потянуло. Нет. Нет, он не хотел пробуждения этих чувств, только не с ним… — До встречи. Обняв папку, Антуан покинул кабинет Лакруа, чтобы стремительно сбежать по ступеням и спрятаться в экипаже, но при этом все еще ощущать на себе чужой взгляд или ему так казалось? Когда Бенни прибыл к капельмейстеру в назначенный срок, старательно не давая папке промокнуть под проливным дождем, пусть от экипажа до укрытия и было всего лишь несколько шагов, дворецкий ответил, что хозяин утром направился на кладбище, почтить память покойной супруги в годовщину их свадьбы. И так до сих пор и не вернулся. Первым порывом было убраться восвояси, оставив человека в такой день в покое, сказав, что прибудет завтра в это же время. Только дождь лил как из ведра и глупое сердце настойчиво заныло… — Может, стоит кого-нибудь за ним послать? — предположил он. — Боюсь, пока он сам не решит вернуться домой, его никто не сможет уговорить, — чуть виновато произнес тот. — В прошлом году в эти дни еще царствовали снега, но месье просидел на кладбище до позднего вечера, и только юной мадмуазель удалось уговорить его вернуться домой, но сейчас она в отбытии… Гость тяжело вздохнул, поворачиваясь, чтобы уйти, но вдруг протянул дворецкому папку: — Сохраните это, пока я не вернусь, — попросил он. — И дайте мне сопровождающего, кто сможет показать место. Сколько бы Антуан не говорил себе о глупости, которую совершает, сколько бы ни напоминал, что Флоренс просто не станет его слушать, он поехал на кладбище, чтобы подойдя к убитому горем вдовцу, укрыть его от дождя одолженным слугой зонтом. Хотя был ли в этом смысл, ведь тот уже промок до нитки, с его одежды и волос капала вода, он отсутствующим взглядом смотрел куда-то в пустоту, вцепившись пальцами в мраморную скамью, на которой сидел. Несколько минут Антуан молча смотрел на мужчину, чувствуя, как болезненно сжимается сердце: от его несчастного вида, от осознания, как сильно тот любил женщину, которую его заставили взять в жены, избегая смотреть на ее могилу, чувствуя себя неловко. Потом неуверенно коснулся плеча давнего любовника, дружески сжимая: — Флоренс, — позвал он. — Простудишься же. Пойдем, тебе надо принять ванну и выпить чего-нибудь горячительного. Лакруа не ответил, вообще не отреагировал как-либо на бывшего любовника, молчал, все так же смотря в пустоту. Наконец спустя несколько мгновений повел плечом, скидывая чужую ладонь. Поднявшись на ноги, направился прочь, не опасаясь дождя, не дожидаясь зонта. Антуан посмотрел ему в след, не сдержав тихого вздоха и, не обращая внимания на лужи, бросился следом. Когда они поравнялись с экипажем, попросил: — Садись, прошу тебя. Флоренс посмотрел на бывшего любовника почти с ненавистью, но через мгновение взгляд его уже потух и он послушно забрался в экипаж. Мокрая насквозь одежда неприятно хлюпала, липла к телу, с губ срывались облочки пара. Антуан молчал, глядя в окно и изредка бросал взгляды на спутника, но так и не решился предложить тому раздеться и укутаться в его плащ. Да и вряд ли тот бы согласился… — Знаешь, если ты умрешь от воспаления легких, никому хорошо не будет и особенно твоей очаровательной дочурке. Капельмейстер сидел, откинувшись на спинку и смежив веки, грудь его равномерно вздымалась. — Боишься, что не успеем написать оперу для Лестата? — хрипло вопросил мужчина, не открывая глаз и едва сумев разлепить губы. — Дурак ты, — тихо сказал либреттист, потом махнул рукой и снова посмотрел в окно. — Я там правленный текст принес, я высажу тебя у твоего дома и заеду за новыми правками завтра. Мужчина не ответил. А когда экипаж остановился у его дома, молча вышел, не прощаясь, чтобы тут же попасть под опеку своих слуг, которые мгновенно повели его в дом. И только дворецкий, открыв дверь экипажа, обратился к Антуану: — Спасибо за помощь, месье Бенни. — Не стоит, — улыбнулся мужчине Антуан, посоветовав напоследок. — Вы только обязательно влейте ему чего-нибудь горячительного внутрь. Ему это необходимо во всех смыслах. Он приехал на следующий день в то же самое время, что и вчера, долго не решаясь постучаться, но потом взял себя в руки. Дверь открыл дворецкий, явно расстроенный чем-то. Приветственно кивнув Антуану, пропустил его внутрь. Дом заполняли звуки музыки, нежной и лиричной, навевающей либреттисту одну из партий в опере, дуэтной, о тайном свидании на пристани. Или мелодия тревожила его потому, что вызывала и другие, более личные воспоминания? Сердце защемило, но Антуан пошел на звуки, понимая, что должен научиться выносить это, ведь он сам предложил сюжет так похожий на их общее прошлое… Поднявшись в кабинет, он тихо открыл дверь, входя без стука. Большую комнату сейчас заливало теплое солнце, еще вчера спрятанное за тучами. Его ласковые лучи путались в нежной ткани занавесок, слегка танцующих от легкого сквозняка, созданного открытой дверью и прекратившегося в то же мгновение, как Бенни тихо прикрыл ее за собой. Хозяин кабинета выглядел болезненно и устало, подойдя со спины, либреттист осторожно коснулся ладонью его лба. — Флоренс, у тебя же жар… — Это не так важно, — тихо ответил мужчина, устало прикрыв глаза. Впрочем, не пытаясь избавиться от чужих прикосновений, а пальцы его меж тем продолжали порхать по клавишам, будто бы тоже подчиняясь игривости солнца и вступая в этот танец, но под глазами мужчины залегли темные тени, а сухие губы потрескались. Это создавало странный и от того страшный контраст его состояния и окружающей симфонии света и звука. — А что важно? — спросил Антуан, убирая руку и опускаясь в кресло, чтобы наблюдать за музыкантом со стороны, но быть готовым поддержать, если тем овладеет слабость. Лакруа открыл было рот, чтобы ответить, но вдруг передумал и, сжав зубы, продолжил играть, лишь спустя несколько минут останавливаясь и обессиленно прикрывая глаза. Тонкие пальцы мелко подрагивали, а сам капельмейстер тяжело сглотнул, будто его вмиг одолела тошнота. — Тебе надо в постель, — сделал вывод Антуан, однако, до поры не предпринимая никаких действий, только внимательно следил за мужчиной. — Твоя партия прекрасна, но ты нужен королю живым и работоспособным, так что тебе следует лечиться. Флоренс криво усмехнулся, не удержавшись: — Спасибо, в твоей постели я был не раз… — прижав сжатую в кулак ладонь к губам, судорожно перевел дыхание. Он задрожал сильнее, а спустя мгновение уже вскочил с места и рванул за дверь, оставляя Антуана в тишине кабинета и шорохе собственных мыслей. — И не имел ничего против, — добавил Антуан себе под нос, зарываясь пальцами в волосы, точно хотел сдержать, запечатать воспоминания. Только прекрасное обнаженное тело, вытянувшееся на простынях, и томные стоны любовника таки пробились сквозь заслон. Вернувшись, Лакруа обнаружил пустое кресло, не сразу замечая партнера у окна, стискивающим в пальцах ткань тяжелой бордовой портьеры. Посмотрев на бывшего любовника, Флоренс устало потер бледное, почти напоминающее восковую маску лицо ладонью. Поджал дрожащие губы и тихо спросил, беря себя в руки: — Ты посмотрел исправления? Антуан заставил себя повернуться: — Я сделаю это дома, — сказал он, подходя к столу, чтобы взять рукопись. Лакруа кивнул, не показывая эмоции, но вдруг пошатнулся, теряя равновесие, чтобы спустя мгновение схватиться за стол, задев при этом кончики чужих пальцев. Антуан дернулся, точно его обожгло, а потом подхватил бывшего любовника, чтобы усадить в кресло: — Я позову кого-нибудь из слуг, — сказал он, бросаясь к двери. Чтобы вернуться с дворецким, который, несмотря на слабые отговорки хозяина, отвел его в спальню, закинув чужую руку себя на плечо. Гость тенью следовал за ними, но порога спальни не переступил, кусая губу. Наконец через несколько минут дворецкий покинул спальню господина и тихо прикрыл двери. — Месье просил передать, что вы можете поработать здесь, поскольку он хочет уже вечером увидеть исправленный вариант. Позвольте предложить вам чая? То, что подобная перспектива была равносильна пытке, Антуан не смел никому показать, даже самому Флоренсу, и он кивнул: — Хорошо, в таком случае, с вашего позволения, я займу небольшую гостиную, — сказал он, бросив последний взгляд в щелку двери. — Только я предпочитаю кофе. И еще, мне понадобятся перо и чернила. — Конечно, месье, — мужчина чуть склонил голову и, убедившись, что гостью не понадобиться сопровождение, направился прочь, чтобы все подготовить. Дом Лакруа был все таким же — монументальным, в чем-то даже мрачным, что особенно чувствовалось в длинных коридорах, в нишах которых стояли скульптуры. Разве что чуть сильнее скрипели половицы. И излюбленная гостиная Бенни была все той же, оформленной в темно-бирюзовых тонах в обрамлении красного дерева. Нет, мебель была, конечно же, новой, но подобрана так, чтобы сохранить ту, старую уютную, но дорогую атмосферу. А вот кофейный столик был все тот же. Видимо он был слишком дорог для хозяина дома. Любимый стол его матушки, на гладкой поверхности которого в ту пору еще юные любовники вытворяли порой совсем непотребные вещи. Спустя минуту, в гостиной появился дворецкий, в сопровождении аромата кофе. Мужчина с сединою на висках вдруг понимающе улыбнулся Антуану, но ничего не сказал, лишь оставил все необходимое на столике и ретировался прочь. Антуан вернул смущенную улыбку, вспоминая, что старый дворецкий несколько раз заставал их за более чем непотребным занятием и в немыслимых для двух мужчин позах, но ни разу не донес об этом строгой хозяйке. И за это, тогда ещё просто юный поэт, был всегда благодарен мужчине. — Благодарю, — сказал он, опускаясь в уютное кресло и открывая рукопись. Флоренс всегда был въедливым и требовательным, с годами это его качество лишь усугубилось. Впрочем, Антуан уже не реагировал так остро на критику, как прежде, терпеливо и старательно исправляя текст. К вечеру, когда хозяин дома спустился вниз, надо сказать, выглядя не в пример лучше, он вносил последний штрих. Флоренс прошел в гостиную тихо, совсем по-кошачьи и спокойно забрав бумаги, лежащие на столике, начал перебирать их. Иногда меж его бровями залегала морщинка, и тогда он загибал уголок листа, чтобы не потерять то место, которое хотел исправить. За перо впрочем, так и не взялся, поскольку через несколько минут в гостиную зашла горничная, накрывая кофейный столик для ужина на двоих. Антуан улыбнулся девушке, но скорее машинально, сейчас его занимал капельмейстер, сосредоточенный на тексте. Он ни разу не посмотрел в сторону гостя, и почему-то это было больно, хотя, казалось, все давно забылось, прошло… — Много там править? — более не выдержав молчания, поинтересовался он. — Нет, не очень. К тому же, нам уже пора приступать к написанию самих партий, — отозвался мужчина, впрочем, не отрываясь текста. И продолжая скользить взглядом по строкам, в то время как пальцы теребили уголок записей. Так, как делали обычно в глубокой задумчивости или обеспокоенности хозяина — глупая привычка, выдающая его с головой и оставшаяся еще с юности. — У меня уже есть пара набросков, — заметил Антуан Бенни, прекрасно понимающий причину этого беспокойства. Слишком мало времени было отведено на творческий процесс, который далеко не всегда считался с человеческими сроками. — Не забудь, что нужны репетиции, — тон капельмейстера стал напряженнее, но он, наконец, отложил бумаги и устало откинулся в кресле, явно не собираясь приступать к трапезе. Прикрыл глаза, что-то обдумывая, и пальцы его нервно сжали подлокотник, а на лице на краткий миг появилось болезненное выражение. — Тебе плохо? — встревожился напарник, подаваясь вперед. — Исключительно от перспектив, — холодно отозвался мужчина, выпрямляясь в кресле. Прокашлявшись, он уверенно посмотрел на Антуана и предложил. — Поскольку при написании партий нам нужно действовать совместно, и у нас крайне мало времени, я предлагаю тебе перебраться в мой дом, на время активной фазы работы. Да уж, перспективы открывались еще те… Бросив на капельмейстера быстрый взгляд, Бенни вздохнул: — Если тебя это не стеснит. Мне не трудно приезжать сюда, даже если это будет жуткая рань. Я все равно мало сплю, когда работаю. — Мне нужна максимальная продуктивность, Антуан, — тон собеседника по-прежнему был холоден, но все же несколько смягчился, — а мы прекрасно знаем, что она у нас с тобой наступает по ночам или в самое неожиданное время и, чтобы максимально скоординировать наши совместные труды, лучше всего находиться в шаговой доступности друг от друга. Антуан прикрыл глаза, улыбнувшись уголком губ: — Ладно, потерпим немного друг друга, — сказал он, признавая правоту Лакруа. — Я только съезжу в особняк, возьму кое-какие вещи. Ты… ты не волнуйся, я зря глаза мозолить не стану, так что… — Закрой рот, — отозвался мужчина, вновь расслабленно откидываясь на спинку кресла. — Я не думал об этом. И не собираюсь думать. Меня интересует работа с тобой, а не ты конкретно. — Но тебя напрягает мое присутствие, я же вижу, — сказал Антуан, изо всех сил делая вид, что его ничуть не задело уточнение Флоренса. — Умолкни, — рявкнул мужчина, ставя точку в бессмысленном разговоре. Впервые за очень много лет он позволил себе повышенный тон, впервые он позволил себе не сдерживать себя, на краткий миг, но это тут же отозвалось головной болью. Вздрогнув, собеседник действительно умолк. Зарылся пальцами в волосы, словно на что-то решаясь, а потом тихо поднялся: — Я поеду за вещами. Вернусь, ознакомлюсь с твоими правками, — сказал он, прежде чем, не оглядываясь, покинуть гостиную. На улице ярко светило солнце, будто и не было вчера многочасового ледяного потока воды, который, казалось, вот-вот погребет под своей толщей весь город. Солнце было теплым и ласковым, играя в лужах, давая людям отогреться после долгой зимы. Солнце неизменно отвоевывало этот мир для лета, отнимая его у холодов. И Антуан отпустил экипаж, решив прогуляться пешком. Ему это было необходимо сейчас: привести в порядок мысли, а главное, успокоиться. Взять себя в руки, собрать в кулак волю, если он хотел выдержать эти два бесконечных месяца в доме человека, при взгляде на которого внутри все сжималось. Он действительно был виноват перед Флоренсом и не смел его ни в чем винить и тем более ждать чего бы-то ни было. Укладывая в чемодан вещи, он несколько раз клал потрепанный томик стихов, некогда подаренный любимым, потом вынимал. И все же, когда слуги выносили вещи, тот оказался среди рубашек. Антуану хотелось малодушно оттянуть момент, ведь после того, как он переступит порог дома капельмейстера, будет уже невозможно в любой момент сбежать, как он поступал до сих пор. Однако, а может именно поэтому, он решительно сел в экипаж, отрезая себе пути отступления. Бенни мог бы наплевать на себя, но не смел подвести Флоренса, положение которого при дворе зависело от благосклонности короля, и которое было для него важно. Наконец, Лакруа был достоин его, черт возьми! Когда он прибыл к дому капельмейстера возле крыльца стоял чужой экипаж. Черный с золотыми оформлением и фамильным гербом на дверце он был известен всей столице — экипаж мадемуазель Фельенери. И судя по тому, как застоявшиеся кони перебирали ногами, а кучер лениво курил, прибыла дама уже давно. Антуан криво усмехнулся, сравнивая девушку с вороной, которая хватает все, что блестит. Как давно она увивается возле Флоренса? Покинув свой экипаж, оставив вещи на слуг, он взбежал по ступеням особняка, и юная горничная проводила его в кабинет. Отчаянно смущаясь, ведь хоть распоряжения никого не впускать не было, но все было понятно. А потому Антуан ничуть не удивился, увидев их вдвоем: холодного и отстраненного Флоренса и яркую огненно-рыжую чаровницу, что держала пальчики на его плечах, нежно поглаживая и почти откровенно прижимаясь к нему со спины, в то время как он смотрел в окно. — Флоренс, прости, что задержался, — нарочито громко и непринужденно окликнул он капельмейстера, словно не понимая, что помешал. — Надеюсь, вы не открыли мадмуазель подробности сюжета нашей оперы? Боюсь, иначе она потеряет свое очарование. Антуан улыбнулся девушке, не скрывающей недовольства по поводу его вторжения, и учтиво поцеловал обтянутые гипюром перчатки трепетные пальцы. Она поджала свои алые губы и нехотя отстранилась от Лакруа, но выдергивать пальчики из чужой ладони не стала, чуть склонив голову в знак приветствия. — Месье Бенни, полагаю? — улыбнулась она очаровательно, но все же прохладно. — Рада, наконец, узнать вас лично. — Совершенно верно, — вернул улыбку либреттист. — Я тоже наслышан о вашей красоте и безупречных манерах, и теперь могу с уверенностью утверждать, что молва не лжет. Очень жаль, что у нас с месье Лакруа такой напряженный график… Приезд ко двору хана-императора такое событие. — Мадмуазель Фельенери я всегда готов уделить время, — подал голос Лакруа, наконец, поворачиваясь к визитерам с бокалом коньяка в руках, — ведь даже работа не должна пресекать старую дружбу. Рыжая чаровница обольстительно улыбнулась в ответ и погладила капельмейстера по щеке. Дернув уголком губ, Антуан, не спрашивая позволения, налил в бокал коньяка: — Вот оно как, я не знал, что вас связывают столь тесные узы, — сказал он, делая глоток. — У тебя как прежде безупречный вкус… А мадмуазель Фельенери известно, что наши отношения несколько дольше и теснее? — Безусловно, — ее очаровательная улыбка стала хищной, — ведь мы знакомы с Флоренсом непозволительно долго для мужчины и женщины, так и не сделавших последнего шага. Был ли это камень в огород самого Лакруа, неизвестно, однако его губ коснулась виноватая улыбка. И он поцеловал ладонь девушки, но не так как положено по этикету, а внутреннюю сторону, нежно почти интимно. — Хм… как нехорошо с его стороны, — заметил Бенни, допивая напиток. — Ну что ж, не буду вам мешать, а пойду, распакую вещи. Какую комнату для гостей ты мне отвел Флоренс, соседнюю с твоей? Флоренс обреченно прикрыл глаза, потому что взгляд золотисто-коричневых глаз красавицы обжег не хуже каленого железа. — Впрочем, я спрошу у горничной. До встречи, мадмуазель, — подарив «голубкам» лучезарную улыбку, Антуан удалился. Но госпожа Фельенери не спешила покидать чужой дом и ее карета отъехала прочь лишь через несколько часов, когда Бенни успел выпить чая, разложить вещи и даже ознакомиться с последними исправлениями Лакруа — папку ему принесла все та же горничная, так смущающаяся его присутствия. Он пытался сосредоточиться и подкорректировать текст в соответствии с ними, но мысли ускользали. Это было глупо и бессмысленно, ревновать любовника, которого бросил уже очень давно, и он ругал себя, только ничего не мог поделать со своими чувствами. Лакруа вошел почти бесшумно и тихо прикрыл за собой двери. — Проводил своего друга? В таком случае, можем приступить к работе, я привез наброски партий, — сказал либреттист, заметив мужчину краем глаза. А зря, потому что, сделав пару стремительных шагов, Лакруа оказался рядом с Антуаном и, спустя мгновение, щеку Бенни обожгла звонкая пощечина. — С чего ты решил, что имеешь право вмешиваться в мою жизнь? — тоном Лакруа можно было заморозить океан, он был спокоен, и от этого было еще хуже. Прижав к горящей щеке ладонь, Антуан отбросил перо и поднял взгляд. Ему стоило огромных усилий сдержаться и не менее спокойно заметить: — Господь с тобой, кто же вмешивается? — недоумевал он вполне искренне. — Кто вмешивается? — переспросил мужчина, хватая бывшего любовника за воротник и швыряя на постель. — Ты разрушил мою жизнь. И продолжаешь ее разрушать. Он был до неприличия спокоен. Спокойствие на грани фола, когда остается шаг до поступка который уже невозможно будет исправить. Приподнявшись на локтях, Бенни скрыл глаза за ресницами: — Я не собирался возвращаться, никогда, — заверил он. — И тем более… Однако, я теперь глава нашего рода и должен заботиться о благе его членов. И потому не посмел отказать королю Лестату, давшему шанс вернуть свое доброе имя. Лакруа медленно выдохнул, пытаясь успокоиться и ему это удалось. Удалось сдержать себя и не задушить наглеца на месте. Отступив на шаг, он развернулся и направился к двери, на ходу бросив: — Через сорок минут я жду тебя в кабинете, дабы приступить к работе. Бенни сел, рванув ворот рубашки, облегчая себе вздох. И так непривлекательная идея перебраться в дом напарника, оборачивалась еще хуже, чем можно было ожидать. А ведь он только переехал… Щека горела и либреттист плеснул воды из графина на ладонь, умыв лицо.