Драматический сюжет

Ровно через обозначенное время, Антуан постучал в дверь кабинета Лакруа. — Открыто, — позволили ему войти. Флоренс был спокоен и вежлив, будто ничего и не было, и след не его руки горел на чужой щеке, грозясь обратиться в гематому. И только запах табака и кофе в воздухе говорил о том, что ему стоило больших сил держать себя в руках. — Ты внес исправления? — Разумеется. Папка с исписанными листами и по-прежнему загнутыми углами легла на стол перед капельмейстером. Запах кофе дразнил и искушал, но Антуан не стал просить ни о чем. Впрочем, бывший любовник и так догадался и наполнил для него чашечку. — Сценарий готов, что уже радует. У меня есть небольшие наметки для первой партии, но я хотел бы увидеть твои, — Флоренс подал чашечку Бенни и, вдруг уронив несколько кубиков льда в пустой бокал, так же вложил его в чужие пальцы. Чуть улыбнувшись, Бенни взял бокал и приложил холод к щеке, почувствовав небольшое облегчение: — Благодарю, — сказал он, стараясь не вспоминать, в какую щеку впервые поцеловал его юный Лакруа. — Прочтешь, или лучше попытаться напеть? — О нет, не стоит, — капельмейстер тут же предостерегающе поднял ладони в воздух. — Ты талантливый поэт, но певец из тебя никудышный. — Это верно… — Бенни протянул напарнику еще одну папку, не в пример тоньше, но с чего-то надо было начинать. — Листы пронумерованы согласно партиям. Он сделал глоток кофе, смотря куда угодно, только не на бывшего любовника. Изучил корешки книг, сложенных в творческом беспорядке там и тут, ознакомился с портретами… Задумавшись, вздрогнул от звуков мелодии вдруг полившейся из-под пальцев капельмейстера, как только тот устроился за инструментом. Нежная и лиричная, не любовь, но ее предвкушение, трепетное, томящее, тянущее. Это первая встреча и ожидание второй. В груди защемило, и Бенни сделал еще один глоток, прежде чем, отставив холод, подняться и подойти со спины, следя за пальцами мужчины. В голове слова ложились на музыку, и он все же стал тихонько подпевать, чтобы услышать композицию. Когда Лакруа доиграл, указал на два местечка в тексте. — Тут бы малость резче, — предложил он. Лакруа, все еще пребывающий в каком-то своем мире, отреагировал не сразу, лишь молча перевел взгляд на Бенни и, посмотрев на него пару секунд, вздрогнул и согласно кивнул, беря нотные листы и исправляя нужные места. — Идеально легло. Голос Антуана прозвучал немного глухо, выдавая его. Попадание музыки в текст или наоборот было настолько точным, что не вызывало сомнений: когда они работали над партией, то черпали вдохновение в одном и том же мире. Мире, который разрушили те, кто «хотел им добра»… — Надеюсь, так кажется не только нам, — голос Флоренса был тихим, но его эмоций не выдавал. Он встряхнул головой. — Я считаю, что партии родителей и окружения должны быть резкими истеричными со стороны женщин и тяжелыми, давящими авторитетом со стороны мужчин… — Да, я тоже вижу их только такими, — согласился Антуан, украдкой вздохнув и возвращаясь в свое кресло, к остывающему кофе. — Они же, полагаю, будут одними из самых сложных. — Мы можем пригласить твою матушку, и дело пойдет быстрее, — невесело усмехнулся мужчина в ответ, казалось бы, бесцельно перебирая пальцами клавиши, но даже из этого баловства получалась нежная светлая мелодия, так напоминающая теплую грусть. — Не стоит, лучше я навещу ее и скажу, что живу у тебя в особняке, — тихо засмеялся напарник, впрочем, скоро проглотив смех. — Если ее не хватит удар, то она прикончит меня. Подтаявший лед звякнул в стакане, вновь прильнувшем к щеке либреттиста. — О, ну тогда я просто обязан отправиться в эту поездку вместе с тобой, дабы либо запечатлеть сей прекрасный миг, либо спасти тебя от преждевременной смерти, чтобы мы могли закончить работу, — ответил мужчина смехом на смех, не удержавшись, впрочем, от некой злобности в словах и мыслях. Антуан печально улыбнулся, бросив на капельмейстера быстрый понимающий взгляд, но вдруг тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Нельзя было допустить, чтобы воронка воспоминаний засасывала их все глубже, вскрывая давние раны. — Да, кстати, вернемся к работе, — нарочно громко и решительно сказал он. — Мелодия, что ты сейчас наиграл. Она словно создана для момента, когда героиня сообщает возлюбленному, что они должны расстаться, потому что она не переживет, если с ним что-нибудь случится. — Не думаю, — тут же возразил композитор, вставая из-за инструмента и вновь наполняя себе чашечку кофе. — Я писал эту партию для момента их осознания, когда схлынет страсть и игривость и наступит глубина этого чувства. А вот тому, о чем говоришь ты, нужен надрыв и боль. Открытая рана. Здесь этого нет. В мелодии этого нет. Это есть лишь в твоей душе. Он говорил спокойно и пил кофе, будто это чувство его и не касалось вовсе. — Да. Да ты прав, и насчет музыки и насчет раны, — тихо согласился Антуан, поднимаясь. — Так что я просил бы тебя не сыпать на нее соль. Он шагнул к окну, разглядывая проезжающие мимо экипажи, только бы не смотреть на бывшего любовника: — Что у нас дальше? — Думаешь только тебе больно, Антуан? — спокойно спросил мужчина, наблюдая как мелкие и пока редкие капли дождя окропляют мощеные улицы. — Мне тоже. Но мы давно уже не дети и пора учиться держать себя под контролем. — Я всего лишь попросил не напоминать о боли, это так сложно, Флоренс? — поинтересовался Бенни, по-прежнему глядя в окно. — Особенно, если ты тоже ее чувствуешь. — Знаешь, если бы я реагировал на все, что причиняет мне боль, и тем более открыто просил не причинять ее, на моих ранах танцевали бы все кому не лень. И я бы, наверное, умер в ту ночь, когда ты уехал, — мужчина вновь сделал глоток кофе, не сводя взгляда с все усиливающегося дождя. — Все? Возможно… Просто я не думал, что на это способен ты, — позволил себе заметить либреттист, забывая, что они уже давно чужие друг другу люди. — Вынужден был уехать, будет вернее. Впрочем, тебе это не интересно, я понимаю. — Я знаю, что сделали мои родители, не стоит распинаться о том какие они коварные, твои тоже были не лучше в те дни, — жестко осадил Лакруа напарника. После обернулся, гневно сверкая глазами. — Рассказать тебе интересную историю о яде в подарочной бутылке вина на свадьбу? Тот медленно повернулся, отказываясь верить в то, что услышал, внутри все похолодело: — О каком яде? Он плохо помнил тот период, несколько лет прошедших точно в тяжелом сне: попытки матери растормошить сына, сватовство невест, от которых его воротило, и посвященные любимому стихи, которые отец сжег в камине. — Мы гуляли свадьбу громко на всю столицу, еще бы, ведь замуж выходила первая придворная красавица, слияние двух знатных родов Фрасии… — тихо начал мужчина, складывая руки на груди и не отрывая взгляда от потоков воды за окном. — Подарков было великое множество, как дорогих, так и чисто символических. Одним из таких была бутылка вина, ее решили открыть на празднестве для меня и Анабель. И только через несколько часов, когда меня била лихорадка, а она была уже без сознания, в подарочной корзинке нашли записку: «от Бенни, с любовью». И чей-чей, а почерк твоей матушки я узнаю среди тысяч. Антуан слушал молча, ни разу не перебив Лакруа и не усомнившись ни в едином слове. Стало душно, и он позволил себе расстегнуть ворот рубашки, опустившись на подоконник и чуть наклоняясь вперед. Только не очередной приступ астмы… Он заставил себя сделать несколько судорожных вздохов, прежде чем смог вымолвить: — Какая глупая и жестокая выходка… — зарылся он пальцами в волосы. Впрочем, это было так похоже на его матушку. — А я ничего не знал… — Кто бы сомневался, — тихо усмехнулся мужчина, но заметив состояние собеседника, присел перед ним на корточки, беря чужие ладони в свои, чуть сжимая. — Ты так и не съездил в Кильмирию, чтобы попробовать лечение иглотерапией? Или она не помогла? Антуан ответил не сразу, борясь с приступом сухого кашля: — Не помогла… — выдохнул он, все же закашлявшись. — Дай воды, пожалуйста. В последние годы приступы стали реже, но при том сильнее, и несколько раз он уже думал, что загнется, но нет. Лакруа бросился за водой, чтобы через пару секунд подать бокал Антуану. Мягко взяв его за локоть предложил: — Тебе нужно отдохнуть… Тот покачал головой и, сделав несколько глотков, чуть распрямился, все еще подкашливая: — Лучше сыграй мне еще, — попросил он. Мужчина вздохнул и буквально заставил себя отстраниться, и Антуану на краткий миг показалось, что Лакруа готов прижать его к себе как когда-то прежде. Но тот лишь послушно сел за инструмент и из-под пальцев его полилась мелодия, словно журчащий ручеек, легкий и чистый, не смотря на напряженную спину. Допив воду, Бенни прикрыл глаза, слушая эту незамысловатую, но прекрасную в своей простоте музыку и постепенно дыхание его выровнялось. Он тихо вернулся в кресло и откинулся на спинку, наслаждаясь возможностью дышать — иногда для счастья бывает так мало надо… Когда мелодия затихла, он заметил: — Мне очень не хватало твоей музыки. — Никогда, никогда ни о чём не жалейте — Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви. Пусть другой гениально играет на флейте, Но ещё гениальнее слушали вы. Бенни улыбнулся, из-под опущенных ресниц глядя Лакруа и гоня этот миг, что померещился ему ранее. Все прошло. Между ними осталась только боль несбывшихся надежд и горечь обид, открытая рана, на которую сыпанули соли, снова сведя их вместе. — Завтра утром я принесу партию главного героя, когда он уезжает, еще не зная, что повернет назад. Мужчина кивнул и добавил: — То, что я тебе наиграл, это к тому моменту, когда их чувства еще полу дружеские игривые, лишь шутка и блажь. Так они, во всяком случае, думают. — Согласен. Полагаю, тут партии героев должны перекликаться. Я попробую набросать, а потом мы порепетируем… или лучше пригласим Софью спеть за героиню. Предложил Бенни, все так же не понимая ресниц, словно его клонило в сон. Лакруа кивнул, но заметив состояние Антуана подошел к нему и вновь присел рядом на корточки, накрыл чужую ладонь своей. — Тебе дурно? Я вызову лекаря. — Прости, мне все же надо прилечь… — Антуан снова слабо улыбнулся. — Как только мне станет легче, я займусь текстами. Он тяжело поднялся, направляясь к двери, хотя очень хотел бы остаться. Когда-то Бенни хотел умереть, но сейчас не мог себе этого позволить. Они поставят оперу, и поставят в срок, а там… Несколько шагов и вот Лакруа уже подхватил его на руки и недовольно нахмурился: легкий словно пушинка. Не слушая чужих возражений, капельмейстер понес его по темным, тихим коридорам, так жутко контрастирующим со светлым просторным кабинетом, в котором легко дышалось и думалось, творилось, словно по мановению волшебной палочки. — Флоренс, что ты делаешь?.. — протянул Антуан, невольно обнимая за шею, боясь упасть. А может, просто поддался искушению еще раз почувствовать тепло человека, любовь к которому нес через всю жизнь. — Слуги могут не то подумать. — То, что подумают слуги не так важно, важно что, как и прежде, они ничего не скажут, — парировал замечание мужчина, спокойно доставив бывшего любовника до постели и бережно укладывая на нее. В душе смешались сожаление и облегчение, когда его отпустили. Устроившись удобнее, Антуан посмотрел на Лакруа с непозволительной нежностью во взгляде. Его жене повезло с таким заботливым и внимательным супругом… — Благодарю. Я в последнее время что-то расклеился… Лакруа лишь печально покачал головой и, укрыв Антуана пледом, посоветовал ему отдохнуть, прежде чем вышел прочь, тихо прикрыв за собой дверь. Когда Бенни остался один, с губ его слетел тихий стон боли, но не физической — так болит душа. Мысль о том, что его мать едва не убила дорогого ему человека, была невыносима. Он мог простить ей все: свою сломанную жизнь, многолетнюю разлуку с любимым, но не это. Из глубины снова пробился кашель, и мужчина заставился свои мысли переключиться. Не выбираясь из-под пледа, он дотянулся до бумаги и пера, устраиваясь так, чтобы было удобного доставать до чернильницы. Ушел в работу, сбегая от реальности в мир своего воображения и рифм, как делал все это время. Он писал долго, казалось до самого утра, даже дождь стих за это время, а сам Бенни этого и не заметил. И только скрип двери и тихие шаги, утонувшие в мягкости ковра, заставили его оторваться от работы. — Флоренс, — чуть виновато сказал он, ведь должен был отдохнуть. Отложив перо, собрал исписанные листы. — Я как раз закончил, что обещал. Сев на постели, все еще кутаясь в плед, он протянул их напарнику. Со вздохом забрав листы, мужчина вытащил из кармана платок и принялся вытирать перепачканные чернилами тонкие пальцы поэта. — Ты решил не дожить до премьеры? Антуан улыбнулся, не сводя взгляда с бывшего любовника: — Я не собираюсь умирать, — заверил он. Не сейчас и не в этом доме. — Который уже час? — Семь утра, — тихо отозвался мужчина и, убрав все, поставил на чужие колени поднос с завтраком. — Но не думай, что после еды я позволю тебе подняться с постели. — Да, мне надо немного поспать… — согласился либреттист, первым делом глотнув кофе и блаженно прикрывая глаза. Признаться, он проголодался. — Ты все такой же заботливый. Как сейчас помню, как ты поил меня микстурой, когда остался у нас ночевать. Лакруа, не ответил, уже листая результаты многочасовых трудов, опершись бедром на прикроватный столик. Он выглядел серьезным и сосредоточенным. Украдкой вздохнув, Бенни сосредоточился на завтраке, прикончив его аккурат к тому моменту, когда напарник отложил последний лист. Отставив поднос, поднял выше подушки, откинувшись на них и терпеливо ожидая вердикта. — Ты великолепно пишешь, — хрипло прошептал мужчина и устало потер глаза, — как и прежде. С губ просилась банальность, и Бенни проглотил ее, сочтя неуместной. Он видел, что текст партии задел того сильнее, чем можно было ожидать, и в который раз пожалел о предложенном сюжете. — А твоя музыка стала еще лучше. Глубже, проще и одновременно сложнее, — вернул он комплимент. Флоренс кивнул и, собрав бумаги, быстро направился прочь, будто не решаясь более находиться в одном помещении с бывшим любовником, прикрыв свой побег тем, что Антуану необходимо отдохнуть. А Бенни не стал удерживать, понимая и прощая ему эту слабость и нежелание ее демонстрировать. Зарывшись в плед, закрыл глаза, надеясь заснуть прежде, чем слух уловит отголоски новой музыки, и ему это удалось. Когда он проснулся, солнце уже начало катиться по небосводу к закату, и Антуан резко сел на постели, встревоженный тем фактом, что Флоренс до сих пор его не разбудил. Столько потерянного времени… Быстро одевшись, обеспокоенный отсутствием бывшего любовника, он направился в кабинет Лакруа, не обращая внимания на легкую слабость. Но замер перед дверью, услышав звонкие переливы чужого смеха. Мадлен Фельенери. До чего упрямая и настойчивая особа… Антуан сжал пальцы, намереваясь постучаться, но остановил себя. Флоренс так тепло и искренне смеялся девушке в унисон, что не оставалось никаких сомнений — ему хорошо. А вдруг это судьба и им суждено быть вместе? Имел ли он право вмешиваться и рушить то, что бывший любовник строил годами, а главное, ради чего? Кучки остывшего пепла? Отдернув руку, он привалился к стене, сбоку от двери, прислушиваясь к голосам. — Все же вы колдунья, — смеялся Флоренс и, судя по всему, глотнул чая. — Кто знает, — почти промурлыкала чаровница, прежде чем звонко рассмеяться в ответ, а после добавила своему голосу заговорщицкого тона. — Говорят, в роду моего папеньки были волки. Антуан слышал слухи, что младший Фельенери приходился русинейскому императору внебрачным сыном, а получалось, правда. Слышал он и про силу, что передавалась в роду Николаевых, чаще по женской линии, только вряд ли Мадлен сама верила в то, что говорила. — Ты слишком часто говоришь о своем родстве с императором, — вдруг серьезно заговорил Лакруа. — Однажды это может сыграть против тебя. — Ты беспокоишься обо мне, Флоренс? Как очаровательно, — засмеялась девушка, и капельмейстер тут же засмеялся в ответ. — Не настолько, чтобы жениться на тебе. За дверью, Антуан только покачал головой, не соглашаясь с бывшим любовником. Он пытался понять, что удерживает того от последнего решительного шага: верность покойной супруге или страх очередной потери? Жизнь слишком часто била Лакруа. — Подлец! — продолжала звонко смеяться девушка. — Мой любимый подлец! — О да, ты правильно все понимаешь, — поддержал Лакруа эту шутку, а после вновь стал серьезным. — То есть на премьеру оперы прибудет император Константин? — Он собирался, ведь Аннет на сносях и он желает навестить нашу королеву, — смех так же ушел из ее голоса. На мгновение они замолкли, а потом дверь распахнулась и Мадлен вскрикнула от неожиданности: — О боже! Вы меня напугали! Что с вами? Вам дурно? — А, мадмуазель Фельенери, приветствую, — отлепившись от стены, Антуан поцеловал обтянутые перчаткой пальчики, но улыбку надеть не смог. — Нет, нет. Просто мне немного нездоровится. Девушка чуть вздохнула и подозвала Флоренса и они вместе сопроводили Антуана обратно в спальню, после чего Лакруа удалился за слугами, а вот мадмуазель осталась подле либреттиста. — У вас слабая грудь, — вдруг произнесла она, пронзая мужчину взглядом. Тот кивнул, соглашаясь: — Вам Флоренс рассказал? Сейчас, когда его снова уложили, и слабость навалилась с новой силой, он понял, какой глупой была идея отправиться на поиски в таком состоянии. — У меня волчьи глаза, — отозвалась чаровница и помогла поэту устроиться на подушках. — К тому же я врач. — Вот оно как, — сказал Бенни, прикрывая глаза и стараясь дышать ровно. — А что значит, волчьи глаза? Женщина неспешно расстегнула его рубашку: — Говорят, нашими предками были волки, и нам передалась их сила видеть ложь, болезни, будущее. Не все сразу конечно, но мой отец говорит, что его тетка могла предсказывать будущее. Антуан, конечно, не верил в подобные вещи, несмотря на творческую профессию, он ходил по земле, но улыбнулся Мадлен: — Наверное, об этом существует и какая-то красивая легенда? — предположил он, пытаясь отвлечься от удушья и заодно наладить хорошие отношения с девушкой. В конце концов, им с Флоренсом еще долго работать вместе, а значит, встречи с мадмуазель Фельенери будут частыми. — Легенда есть, но красивая она лишь на определенный вкус, — отозвалась девушка и дала слуге указания по поводу масел и трав. — В ней нет романтики, только борьба за власть, но есть и любовь, странная жестокая. Когда-то в стародавние времена, когда в мире царила магия, а сами маги были могущественными властителями, родился мальчик, чья магия была сильнее многих на этом свете. Мальчик, что умел обращаться в волка. Он был добрым и светлым, но в их селении начались гонения на магов и мать его сожгли на костре, изгнав дитя. И почернело его сердце и мысли. И жаждал он власти магов на этой земле, так же как жаждал и мести. И собрав вокруг себя тех, кто мог помочь ему в этом, он стал нагонять страх на обычные селения, проклиная и насылая мор, черным вихрем проходя по землям пока князья один за одним не отдавали власть ему. Но были еще те, кто верил в его свет и не позволял обратиться окончательно в зверя. Антуан слушал, прикрыв глаза, чтобы сказать: — Яркий образ. Вы не будете против, если я напишу по легенде поэму? — спросил он. — Когда закончим оперу. — Я только за, — улыбнулась женщина, принимаясь растирать чужую грудь ледяными и жгучими маслами. — Это облегчит ваше дыхание. В первый момент вздрогнув от чужих осторожных, но уверенных прикосновений, Антуан вздохнул и постарался расслабиться. — Благодарю. Этот приступ… он так некстати. У нас ещё столько работы… — Я понимаю, но не загоняйте себя. Если вы не оправитесь, Флоренсу легче не станет, — маленькая ладонь продолжала втирать масла. — Но вы ведь солгали. Вы не ездили к Кильмерийским лекарям. Из груди больного вырвался судорожный вздох, так показательно совпавший с его растерянностью и удивлением. — Так вы и правда видите ложь?.. Прошу вас, не говорите ничего Флоренсу, — попросил он. — Только взамен на обещание отправится лечиться сразу после премьеры, — сурово произнесла графиня, наконец, заканчивая с грудью поэта. — Мадмуазель Фельенери, это шантаж, — попенял он, прикрывая глаза. — Я солгал ради Флоренса, так будет лучше. — Это попытка помочь, — парировала девушка, омывая руки от масел. — А Флоренсу не станет легче, если вы отдадите богу душу в его доме. — После премьеры я уеду, надеюсь, навсегда, — «успокоил» Антуан. — Он даже ничего не узнает… Фельенери вдруг упрямо поджала губы и, на ходу вытирая руки, направилась прочь. И собеседник испуганно подался следом, резко сев, но зайдясь кашлем: — Мадмуазель… стойте… — Лежите, — жестко остановила его Фельенери. — Я принесу вам отвар трав. Мужчина послушно упал на подушки, пытаясь откашляться. В какой-то момент стало так худо, что даже сделалось все равно, узнает ли бывший любовник правду, все чего ему сейчас хотелось, сделать глоток живительного воздуха. Он даже не понял, как они зашли обратно, почти теряя связь с реальностью, только почувствовал, как обнимают его родные руки, прижимая к себе, почти зажимая, чтобы удержать. Удержать для того чтобы длинная игла смогла безопасно войти в его тело. Спустя мгновение он смог глубоко вдохнуть, наконец, услышав: — Тише, тише… Ваше счастье, что я так долго жила в Кильмерии. Но надолго это не поможет. Вам нужно лечиться. Слова долетали словно издалека, но Бенни все понимал, как и то, что объятья Лакруа ему не померещились, он действительно прижимался к его телу. И потому промолчал — он не видел смысла продлевать свое существование. Только отчаяннее вцепился пальцами в одежду любовника, точно боялся, что тот оттолкнет его. — Идиот, — шептал Лакруа, касаясь губами чужой макушки, не пытаясь разжать объятий и поглаживая того по плечу. — Какой же ты идиот… Антуан еще раз глубоко вздохнул, наслаждаясь сим простым для многих людей действием, и поднял к нему лицо. Он не обижался, заслужив подобный эпитет уже очень давно, когда подчинился давлению и уехал вместо того, чтобы бороться за свою любовь до конца. Вздохнув, мужчина убрал челку с его лба и легко коснулся его губами. — Дыши, дыши… Все хорошо, я рядом. — Мне так не хватало тебя… — прошептал Антуан, уткнувшись Лакруа в грудь. Ему было хорошо просто находиться рядом с этим человеком, даже без претензий на что-либо, несмотря на тяжесть прошлого и боль. — А если я останусь в столице? Насовсем… — Конечно, — прошептал Лакруа, уверяя Бенни, то ли искренне, то ли подчиняясь торопливым кивкам Мадлен, вытаскивающей иглу из Антуана и требующей для поэта покоя. — Посиди со мной, пока не усну, — попросил либреттист. Было стыдно и неловко за то, что Лакруа приходится возиться с ним, как с маленьким, но ему было так плохо… — Конечно, — отозвался капельмейстер, осторожно укладывая мужчину на подушки. — Хочешь пить? Бенни покачал головой, устраиваясь удобнее, так, чтобы хорошо видеть напарника, опустившегося на краешек постели. Достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться, но Антуан не посмел, и так, вероятно, раздражая того демонстрацией своей слабости. Нет, он не останется, уедет. — Прости… — попросил он, не уточняя. Но сам капельмейстер, словно почувствовав чужое желание, подвинулся ближе и осторожно обнял того за талию. — Постарайся отдохнуть, хорошо? Будет плохо — говори. Мадмуазель Фельенери осталась здесь на ночь. — Обещаю… От руки Флоренса, обнимавшей его, казалось, с нежностью, было так тепло. А может, сказались слабость и эмоциональное перенапряжение последних дней, но глаза закрывались. И только сила воли удерживала либреттиста в мире реальности, где они с любимым находись совсем близко, словно не было этих бесконечных лет разлуки, непонимания и ненависти, что привели к ней. Он понимал, конечно понимал, что ему делают поблажку в виду его плачевного состояния, но не хотел думать об этом сейчас. Слабо улыбнулся Флоренсу, прежде чем скользнуть пальцами в его ладонь, наглея, и так и уснуть. А проснуться уже в полном одиночестве, в холодной, проветриваемой комнате, но под несколькими теплыми одеялами и прочему-то повязкой на шее, пропитанной маслами. И когда они умудрились? — Флоренс?.. — позвал он, надеясь, что его не бросили совсем одного. Он тяжело сел, откидываясь на подушки. Подняться сам боялся, чувствуя дикую слабость во всем теле. Но вместо хозяина в опочивальню зашел дворецкий и учтиво предложил свою помощь, а так же завтрак и горячую ванную. — Благодарю. Губ либреттиста коснулась печальная улыбка: ночь закончилась, приступ прошел, и больше нет необходимости изображать давно почившие чувства. Приняв ванну, воспользовавшись предложенными услугами, он приступил к трапезе, неохотно, через силу, но чувство голода оказалось сильнее настроения, и он съел все до кусочка. — А где месье Лакруа? — поинтересовался он. — Господин отбыл с мадмуазель Фельенери ранним утром и обещал вернуться только поздним вечером, — отозвался мужчина, помогая Бенни одеться. — Мне же приказано следить за тем, чтобы вы не переутомлялись сегодня. — Вот как… Значит, сам крутит романы, гуляет где-то, а Антуан бросай все и переезжай к нему? Молодой мужчина фыркнул. Посмотрев на дворецкого, распорядился принести ему бумагу и чернила. Надо закончить оперу как можно скорее и съехать, сократив общение до минимума. Получив испрошенное, он взялся за работу, черпая силы и вдохновение в чувствах переполнявших его душу. Послушно делал перерывы по наставлению старого дворецкого, который искренне переживал за гостя, но и тогда продолжал работать — в уме. Так что к вечеру на столике у кровати задремавшего либреттиста оказалась целая кипа исписанных листов, где-то правленных или с перечеркнутыми четверостишьями. Он проснулся резко, как бывает только, когда сон сморил неожиданно и нежеланно, а потому организм старается проснуться как можно скорее, словно пытаясь исправить оплошность. Как оказалось, его разбудила скрипнувшая дверь, когда дворецкий с извиняющейся улыбкой принес ему чай с травами, о которых говорила рыжая чаровница. — Франц, они вернулись? — поинтересовался он, осторожно делая глоток. Впрочем, вкус трав гармонично вливался в чайный букет и не вызывал неприятных ассоциаций из детства, когда лекари пичкали его какой-то вонючей гадостью, пытаясь исцелить хронический недуг. За окном сгущались сумерки, и на душе было муторно. — Нет, месье, и скорее всего не вернуться до следующего утра, — отозвался мужчина и, снова извиняясь, улыбнулся. — Когда-то вам нравился мой черничный пирог, я испек его для вас. Предчувствие не обмануло. Антуан, настроение которого немного приподнялось за время работы, словно потускнел, но заставил себя вернуть улыбку: — И как это вы все помните?.. Ведь уже столько лет прошло, — заметил он, пряча за ресницами грусть, и кивнул. — С удовольствием вспомню этот восхитительный вкус. — Вы были желанным гостем в этом доме, — признался мужчина, а после, чуть кивнув, направился прочь, сказав напоследок. — Сейчас принесу пирог и чай. Вот именно, что был. Со временем он привык говорить об этом в прошедшем времени, но оно по-прежнему причиняло боль, словно старые раны, что ноют во время дождя. Рука нащупала под подушкой томик стихов, и с губ слетел вздох. Не нужно бы оставлять лишних напоминаний, но избавиться от него, как ото всего остального, не поднималась рука. Может быть из-за надписи сделанной рукой Флоренса на титульном листе? «С любовью, от Флори» — всего одна строчка красивым витиеватым почерком, что согревала многие годы отчаянного холода одиночества, но так же и сжигала без остатка во времена безумной боли и ярости. Услышав за дверью тихие и уверенные шаги дворецкого, казалось, знавшего в доме каждый гвоздик, он спрятал книгу обратно. Осторожно сел на постели, чтобы улыбнуться мужчине, вернувшемуся с подносом. Аромат пирога наполнил комнату, и улыбка стала гораздо естественнее. Последующие дни, мужчина так же радовал его чем-нибудь вкусным и следил за тем, чтобы Бенни не переутомлялся, как и распорядился Лакруа перед тем, как исчезнуть на несколько дней вместе с рыжей чаровницей. Антуан старался не думать о том, где прохлаждается его напарник — именно так он старался думать о бывшем любовнике — вместо того, чтобы заниматься делом. Сам уходя в работу все сильнее, внешне стараясь не показывать, а внутри закипая и накручивая себя. И он не знал, что бесило его сильнее, что Флоренс где-то с женщиной или позабытая опера, за которую капельмейстер, помнится, так переживал. Отношение того к своему напарнику, брошенному на попечение слуги. В эту ночь лил дождь, и легкие Антуана, казалось, совсем отказывались работать, а дробь по крыше била по оголенным нервам, возможно именно поэтому он и не заметил перестука копыт лошадей запряженных в экипаж, остановившийся у дома. Он даже не мог работать, всерьез опасаясь, что не сможет сдержать слова, данного Лакруа, и только пальцы все сильнее стискивали томик стихов. Впрочем, винить было некого, до подобного состояния он довел себя исключительно сам. В глазах темнело раз за разом и он не уловил того момента, когда тихо скрипнула дверь и некто быстро пересек комнату. Присев на постель рядом с ним, прижал к себе спиной, не заботясь о мокром плаще, а его спутник, неожиданно появившийся рядом, буквально силой влил в рот задыхающегося Антуана какую-то дрянь. Он закашлялся, но проглотил горький настой, понимая, что это лекарство — уж больно вкус был похож на тот, памятный с детства. Слабо заворочался во влажных объятьях, что-то проворчав про простуду. И услышал тихий смех в ответ, родные, но холодные ладони погладили его по плечам, утешая, а может, так мужчина успокаивался сам. Антуан помнил, что хотел устроить Флоренсу выговор, но сейчас просто не было сил, да и желание куда-то испарилось. Он был очень рад чувствовать эти прикосновения, слышать родной голос. — Я думал, что умру… — хрипло, после кашля, прошептал он. Вздохнув, мужчина поцеловал бывшего любовника в висок, по-прежнему не отпуская его из своих объятий. — Я так боялся опоздать… — А где ты был? Пальцы отчаянно цеплялись за одежду, не желая отпускать, но в голосе уже прорезались нотки обиды. — Лекари карлинских гор… — прошептал мужчина, севшим голосом, кашлянув, продолжил, поглаживая чужие напряженные пальцы. — Мы ездили за лекарством. — Спасибо, Флоренс. Либреттист виновато прикрыл глаза, вспоминая все то, что родил его разум, пока Лакруа отсутствовал. Напоминая себе еще раз, что глупо ревновать того, кто тебе не принадлежит. Он повернулся в кольце рук, чтобы, забыв о присутствии постороннего, уткнуться любимому в плечо, обнимая за шею. Задетый коленом томик упал на пол. Капельмейстер лишь прижал Бенни к себе, и сердце его нервно колотилось в клетке ребер, словно он долго бежал. Мадлен же, подняв несчастную книжку и положив ее на стол, улыбнулась Лакруа и направилась прочь. Неизвестно, сколько они просидели так, измученный очередным приступом и получивший облегчение, Антуан провалился в забытье. Очнувшись от того, что кто-то стягивает с него влажную ночную сорочку. Вырвался, пытаясь отодвинуться и только потом узнавая Флоренса, на скулах проступил слабый румянец, который, к счастью, не был заметен в полутемной комнате. — Чшш… Спи, спи, я сейчас, — тихо прошептал мужчина, стягивая влажную ткань, и прохладный воздух комнаты тут же обласкал горящую кожу. И Антуан послушно продолжил «спать», только бы чужие руки подольше задержались на его теле, ласково укутали обнаженное в плед. Это было искушение, и он только надеялся, что оно не выдаст его несвоевременной неуместной реакцией. Но Лакруа, кажется, ничего не заметил, лишь аккуратно устроил любовника на подушках, чтобы, склонившись, поцеловать поэта в щеку, а затем, нежно погладив тыльной стороной ладони место поцелуя, отстраниться и тихо направиться прочь, неплотно прикрыв за собой двери. С губ Антуана слетел тихий вздох. Он некоторое время прислушивался, не вернётся ли тот, а потом коснулся под пледом своего члена. Прикрыв глаза, оживляя дорогой сердцу образ, начал ласкать, шепча имя любимого. И, кончив, обессиленный уснул. А наутро его разбудил ласковый лучик весеннего солнца, суетливо, игриво, как и положено проснувшемуся дитя, пробравшийся в щелку неплотно задернутых штор. Он играл на темных ресницах, словно на клавишах музыкального инструмента и будто именно от его игры по дому разносилась игривая мелодия клавесина. — Флоренс, — прошептал Бенни, улыбаясь, и кутался в плед до тех пор, пока мелодия не затихла. Он хотел дослушать, а еще боялся в очередной раз все испортить, как было уже неоднократно. Боялся, что небольшая оттепель между ними снова обратится льдом, стоит только Лакруа понять, что ему лучше. Вот только прятаться в комнате вечно невозможно и, одевшись, он вышел в коридор и пошел в сторону кабинета. В доме сегодня было на удивление светло, быть может от того, что были распахнуты все шторы и открыты многие окна. Слуги наводили традиционную весеннюю уборку, а оттого в воздухе витал запах свежести. Остановившись у заветных дверей, Антуан некоторое время прислушивался, пытаясь определить один ли там хозяин, а потом постучался. Мгновение тишины и последовали быстрые шаги и дверь распахнулась. Лакруа выглядел уставшим с бледным лицом и тенями под глазами, но он нашел в себе силы улыбнуться: — Я рад, что тебе легче. — Благодаря вам, — улыбнулся уголками губ Бенни и протянул руку, чтобы коснуться этих теней и скользнуть по скуле вниз. — Наверное, звучит самонадеянно, но… это моя вина? Ну, вот что он за человек?.. Сперва бросил любимого, а через двадцать лет свалился ему как снег на голову, еще и хлопот доставил. — Проходи, — мужчина отошел в сторону, уходя от прикосновения и от ответа. — Ты завтракал? Антуан тихонько вздохнул и опустился в «свое» кресло: — Нет, — признался он. — Я проснулся и пришел на звуки музыки… Новая партия? — Да, но для начала завтрак, — бескомпромиссно заявил Лакруа и позвонил в колокольчик, дабы отдать прибежавшей горничной распоряжение о завтраке. О да, теперь за ним будут приглядывать, не хуже чем дома, чтобы избежать лишних проблем и не тормозить работу над оперой… — А сам, надеюсь, позавтракал? Уж больно не нравились Бенни эти синяки под родными, хоть и такими холодными глазами. — Пока не успел, — отмахнулся Лакруа и, устало опустившись в кресло, закинул ногу на ногу прежде чем рывком стянуть с шеи платок. И это резкое движение заставило напарника нахмуриться: — Что-то случилось? — спросил он, начиная догадываться, что причина вовсе не в беспокойстве и просто бессонной ночи. Вдруг, взгляд зацепился за красное пятнышко на шее, и сердце на миг остановилось, снова забывая, что мужчина больше не принадлежит Антуану. — Поссорились с Мадлен? — Что ты, мадмуазель Фельенери оказалась невероятно умна и, в отличие от меня, сразу направилась домой спать, — тихо засмеялся мужчина и устало потер шею. Антуан спрятал взгляд за опущенными ресницами: — Всю ночь работал? — невинно поинтересовался он. — Надо было разбудить меня, поработали бы вместе… — Разбудить? Не говори глупостей, ты едва дышал вечером, — резко отозвался мужчина, но тут же сменил гнев на милость, когда в дверях появился дворецкий с подносом, сервированным к завтраку. — Доброе утро, Франц, — улыбнулся мужчине либреттист, успевший привыкнуть к его заботе и сладкому, которым тот баловал гостя. — С заварным кремом? Догадался он, бросив лишь взгляд на пирожные, как десерт идущие к омлету с трюфелями и горячему ароматному кофе. — Именно, — улыбнулся мужчина и направился прочь, пожелав господам приятного аппетита. Но отчего-то быстро вернулся. Он прошептал что-то на ухо хозяинц, и Флоренс, слегка поджав губы, направился следом за ним. Посмотрев им вслед, Антуан вернулся взглядом к тарелке с пирожными. Начинать завтрак без Флоренса было неловко, а искушение велико — заварного крема он не пробовал уже несколько лет. Мать, сговорившись с новым семейным доктором, практически исключила из его рациона сладкое, и каким-то шестым чувством угадывала, когда он нарушил режим, угостившись на приеме или в гостях. Казалось, он ждал целую вечность, а потом, словно мальчишка, утянул пирожное со стола. Чтобы со вздохом, положить его обратно. Флоренса не было довольно долго, а потому Бенни успел прикончить омлет и теперь наслаждался прекрасным пирожным, но, увы, в гордом одиночестве. Что там могло случиться? Несколько бесконечных минут и вот раздраженный, раздосадованный и невероятно бледный Лакруа влетел в собственный кабинет. Но, взглянув на Антуана, едва заметно улыбнулся и, подойдя, аккуратно стер пальцами с чужих губ кремовые усики. — Испачкался… Бенни смутился, кивнув то ли соглашаясь с утверждением, то ли благодаря напарника. Для верности слизнул остатки языком. — Прости, я тебя не дождался… Проблемы? Со вздохом мужчина покачал головой: — Нет. Извини, я немного посмотрел твои записи и внес некоторые заметки, надеюсь, ты прислушаешься к моему мнению, — Лакруа обессиленно опустился в кресло и прикрыл глаза. — Я ознакомлюсь с ними, пока ты ешь, — Антуан протянул руку, требуя назад свои тексты. — Они писались не в лучшем физическом состоянии, так что… Тот факт, что бывший любовник не захотел рассказать, что случилось, говорил либреттисту о многом, и настроение медленно поползло вниз. Ничего, это всего несколько месяцев, он должен выдержать. — Я не буду есть, — глотнув кофе, мужчина почти обессиленно прикрыл глаза, болезненно потерев висок, будто его одолела мигрень, от приступов которой он страдал в юности. Напарник покачал головой: — Грех не съесть такой восхитительный омлет, Флори… — возмутился он, тут же прикусив язык, с которого сорвалось уменьшительное имя. — Наконец, без нормального питания, ты не сможешь полноценно работать. Мужчина чуть вздрогнул, замерев на мгновение и посмотрев на бывшего любовника со странным выражением, но это продлилось лишь краткое мгновение, которое он запил глотком кофе. — Ну, я прошу тебя, хотя бы ложечку, — попросил Бенни. — Проблемы со временем решаются, а вот здоровье не вернешь… — Что из реплики: «Я не хочу есть» тебе не понятно?! — рявкнул мужчина, подскочив на ноги, а за тем, судорожно выдохнув, направился прочь, громко хлопнув дверью. Вздрогнув, Антуан несколько минут сидел неподвижно с закрытыми глазами, потом поднялся. Заметив на столе Лакруа свои рукописи, забрал их и, прихватив пирожное, удалился к себе, закрыв дверь изнутри. Устроившись у окна, ушел в работу, заедая горечь сладким.