Драматический сюжет

Проработав до самого вечера, он несколько проголодался и решил спуститься на кухню, дабы перекусить, потому что Франц всегда оставлял что-нибудь съестное для тех, кто бродит по ночам. Он как можно тише прошел мимо соседней спальни, дабы не потревожить покоя Флори. Впрочем, тот не спал. Проходя мимо бирюзой гостиной, Антуан услышал звуки скандала двух мужчин, одним из которых был хозяин дома, и остановился, невольно прислушиваясь. Мысленно он оправдывал себя тем, что зная, какие проблемы снедают Флоренса, он лучше сможет ему помочь. — Флори, ну послушай меня… — в голосе мужчины отразилось что-то между угрозой и истерикой. — Нет. Я не желаю тебя слушать, Виктор, — прошипел Лакруа в ответ, но спустя мгновение сдавленно вскрикнул, предваряя глухой звук, будто его сильно ударили, заставив упасть на пол. Сердце Бенни испуганно екнуло и, не думая ни о чем, кроме бывшего любовника, он влетел в комнату, обнаруживая того простертым на «их» столике. Над ним, со сжатым кулаком стоял один из слуг, которого он видел пару раз за время пребывания в доме Лакруа. — Что ты делаешь? — вскричал он. — Поди вон. Ты в порядке, Флори? Но в ответ получил лишь удар в челюсть, сваливший его с ног и гневные крики слуги о том, что он все испортил. Опять. Что он всегда все портит, что он, Антуан, отобрал у него любимого. Но следующего удара не последовало, потому что вскочивший на ноги Флоренс буквально вышвырнул Виктора за дверь, чтобы затем вернуться к бывшему любовнику, опускаясь на колени рядом с ним: — Антуан, все хорошо?.. Тот сидел на полу, и не пытаясь подняться, ошарашенный тем, что вылил на него теперешний любовник Лакруа, лишь прижимал ладонь к ушибленному месту. — Да, — сказал Бенни тихо. — Просто еще один синяк. Мог бы все ему объяснить… что это временно и я скоро исчезну из вашей жизни… — укорил он. С тихим вздохом мужчина лишь коснулся губами чужой щеки: — Прости, все так сложно и дело не в тебе. Тогда в ком, в Мадлен? Антуан кивнул, принимая это объяснение, и слабо улыбнулся: — Пойду на кухню, возьму лед и перекусить. Ты будешь? — поинтересовался он, медленно поднимаясь. — Не знал, что тебе нравятся такие темпераментные… — Он в последнее время как с цепи сорвался, — ровно признался Лакруа, следуя за гостем на кухню, чтобы лично уронив лед в бокал, протянуть его Антуану, а уже затем заняться нарезанием индейки и составлением сэндвичей. — Чай? Да, он мог позаботиться о себе и без безумного количества слуг, как бы странно это ни звучало. И всегда умел заваривать безумно вкусный и ароматный чай. — Да, с удовольствием. Бенни приложил стакан к многострадальной скуле и застыл у стены, наблюдая за бывшим любовником. Он все прекрасно понимал и не пытался читать нотации о последствиях тесных связей со слугами, касаться морали, как и вообще продолжать эту тему. Не ему это делать, не ему… И через несколько минут на столе перед Антуаном оказалось блюдо с сэндвичами и чашечка чая. — Приятного аппетита. — А ты не будешь? Отставив лед, либреттист занял руки едой. Сейчас, когда приступ прошел, он постоянно чувствовал голод. — Нет, я не голоден, — отозвался мужчина и, проходя мимо, нежно поцеловал Антуана в макушку. — Пойду, прогуляюсь. Ешь и иди отдыхай… После этого он быстро покинул помещение, оставляя Бенни в большой, но сияющей чистотой кухне, освещенной сейчас лишь несколькими свечами. — Доброй ночи, — пожелал тот вслед, не скрывая огорчения. Прикончив тарелку бутербродов в одиночестве, переваривая инцидент, Антуан еще немного посидел, гипнотизируя свечу, а может, все было наоборот. Со вздохом поднявшись, решил неожиданно, что ему тоже не помешало бы проветриться, глядишь, и Морфей призовет в свои объятья. Он вышел в сад прямо из кухни, через черный ход и побрел по аллее. На улице было прохладно и свежо, а потому он поднял воротник сюртука. Он уже собирался повернуть назад, когда его внимание привлекла конюшня, из-за двери которой струился слабый свет. Среди ночи? Решив, что что-то случилось с одной из лошадей, он пошел посмотреть, лишь толкнув дверь, подумав, что внутри могут оказаться и конокрады. А в ответ услышал щелчок кнута и вскрик, вскрик того самого слуги, а следом тихое шипение Лакруа: — Я не позволял тебе кричать. — Простите господин… — хрипло прошептал Виктор, прежде чем на его спину обрушился очередной удар. Лакруа был только в рубашке с небрежно расстегнутыми верхними пуговицами. Он обрушил на спину отчаянно изогнувшегося слуги еще один удар, и вдруг послышался тихий женский смех. — Бьешь профессионально, мой друг, — Мадлен сидела на другом стоге с бокалом красного вина и потягивала его, спокойно наблюдая за происходящим, ее обнаженные из-за фасона платья плечи сейчас были прикрыты сюртуком Лакруа, а рыжие локоны падали на грудь. — Общение с твоими единокровными братьями сказывается, дорогая, — тихо засмеялся граф, нанося очередной удар. — Петр был весьма многообразен в своих вкусах по молодости, особенно, когда имел тесное общение с гремским принцем. Антуан почувствовал, как по спине ползет холодок — он и не подозревал, что у Флоренса есть подобные наклонности… Или они появились после их разрыва, от боли и переполнявших негативных эмоций, которые требовали выхода? Как бы там ни было, сцена показалась либреттисту ужасной и тем сильнее отвратительной, что при ней присутствовала женщина. Но та, казалось, была совершенно равнодушна, словно ее совсем не трогало происходящее. Поднявшись на ноги, она скинула сюртук и, подойдя к мужчине, погладила его по плечам. — Ты не боишься испортить свои пальчики? — Не сахарный, не растаю, — отозвался он, тем не менее, откидывая кнут и проводя по израненной спине надрывно хрипящего Виктора кончиками пальцев, почти завороженно наблюдая, как пульсирует под истончившейся кожей кровь, местами все же вырвавшаяся наружу, стекая вниз тяжелыми каплями. Незамеченный покуда, Бенни покачал головой, не понимая. Он не понимал слугу, который, терпя подобное обращение — а либреттист был уверен, что это происходит не впервые — мог говорить о любви и сожалеть о конце отношений. А Лакруа? Как он мог?.. — Скоро приезжает Петр, — мягко заметила рыжая чаровница, обходя несчастного слугу, чтобы погладить его по щеке и поднести к губам бокал с вином. — Это интрига для всего двора: возобновится ли старая интрижка между ним и королем. — Учитывая, что он приезжает с ханом-императором, я бы посмотрел на это, — тихо засмеялся капельмейстер, нежно целуя любовника в основание шеи. Антуан прикрыл глаза и подался назад, прижимаясь спиной к стене. Выждав несколько минут, собираясь с духом, поспешил покинуть конюшню. Вбежав в дом, он заперся в собственной спальне, пытаясь осмыслить то, что произошло. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Антуан очень боялся, что это Флоренс, он не сможет сейчас спокойно на него отреагировать… но не открыть тоже было подозрительно. И он подошел к двери, надеясь, что сможет изобразить только что проснувшегося человека. Открыл. И увидел на пороге Франца, который с виноватой улыбкой предложил ему травяного чая. — Кажется, ваша прогулка изрядно подействовала вам на нервы… А ведь он все знал о пристрастиях хозяина… Как, впрочем, и полагалось образцовому дворецкому. — Спасибо, чай очень кстати, — попытался улыбнуться гость, не подтверждая его догадок, но и не опровергая. — Сегодня душно… и не уснуть. — А в конюшне и вовсе жарко, словно в пекле, — чуть усмехнулся мужчина, прикрывая дверь, прежде чем наполнить чашечку ароматным и очень приятным травяным напитком. Бенни виновато опустил взгляд, будто это его застукали за чем-то извращенным и неприличным, и сделал осторожный глоток. Впрочем, дворецкий успел немного остудить напиток, прежде чем подавать. — Флори так изменился… — В этом доме многое изменилось с тех пор, как вы покинули его, — заметил дворецкий, открывая окно и впуская внутрь свежий воздух. — Господину дорого стоит сдерживать себя на людях и музыка давно не позволяет ему выплеснуть себя, и он… нашел весьма своеобразный способ. Быть может от того, что с тех пор как вы ушли, в его душе поселились агрессия и злоба. Молодой мужчина вздохнул, делая еще глоток: — Если бы можно было все повернуть вспять. Я бы не уехал, пусть бы меня даже отправили в цепях на рудники, — признался он тихо, не глядя на собеседника. И он действительно всю жизнь жалел, что не остался бороться за свою любовь до конца, вопреки всем. — Не вините себя, вам было не подвластно то, что вытворяли, не побоюсь этого слова, ваши родители, которые от чего-то решили, что знают, как лучше будет для всех, — тихо отозвался мужчина с сочувствующей улыбкой на губах. Собеседник снова вздохнул, признавая его правоту, и зябко повел плечами: — Да, и сломали нам жизнь. Впрочем, — губ Бенни коснулась светлая улыбка, — у Флоренса подросла славная дочурка, он любил супругу и, уверен, это было взаимно — он счастливый человек. И я искренне рад этому. — Но это все было лишь крупицей того счастья, что он испытывал будучи рядом с вами, — вновь тепло улыбнулся ему мужчина. — Все чем он живет сейчас — это музыка и дочь. — Я тоже никогда больше не испытывал то, что чувствовал к Флори, — признался Антуан, прикрывая глаза. — А когда боль притупилась, казалось, совсем ничего не чувствовал. Я надеялся, что любовь умерла, но я ошибался… Францу он мог рассказать, выплеснуть то, что было на душе и не бояться. Дворецкий сохранит секрет, поймет и никогда не осудит, даже если не согласен с тобой. Такой уж он был человек… — Он любит вас, по-прежнему любит, пусть и не признается в этом. Когда вы слегли с приступом, мне казалось, что он вытрясет из мадмуазель душу, лишь бы та смогла вам помочь. Он сорвался в другую страну, ухватившись за соломинку, чтобы спасти вас… думаю, это о многом говорит, — продолжил Франц, так же ничего не утаивая от собеседника. Либреттист кивнул, соглашаясь с последним утверждением дворецкого: — Да, но… сможет или он простить меня? — Это зависит от вас, — спокойно отозвался мужчина и, чуть кивнув, направился прочь, оставив Бенни чашечку и целый чайник травяного напитка. Этой ночью Антуан так и не сомкнул глаз, все скрипел пером, сочиняя новую партию. Комкал листы и снова писал, выходя за рамки, обусловленные сюжетной линией, потом сдался, признав, что эту ночь он посветит совсем не опере. Он писал для любимого, хотя и знал, что не осмелится ему показать. Никому показать. Слишком много личных подробностей, обнажающих душу. Под утро, еще до рассвета, тихо скрипнула дверь и вошедший удрученно вздохнул, прежде чем подойти и опустить ладони на плечи поэта: — Почему ты не спишь? — тихо спросил Лакруа, обжигая шепотом чужое ухо. От горячего дыхания, коснувшегося по-прежнему слишком чувствительной кожи, по телу Антуана пробежала чувственная дрожь. Он улыбнулся, подняв голову к мужчине, не выпуская наружу запертые в памяти образы ночного происшествия: — Вдохновение — капризная барышня, ей необходимо уделять внимание непременно тогда, когда его хочет она, иначе просто уйдет. Мужчина тихо засмеялся в ответ, его губы источали аромат вина, выпитого там, в конюшне. Склонившись ниже, он почти коснулся губами чужой щеки, шепча: — Как я понимаю тебя, но ты не представляешь какого это, когда муза всегда рядом, а ты даже не можешь коснуться ее… лишь проводить взглядом. В груди томно защемило, эти слова так точно характеризовали и его ощущения… — А может, стоило рискнуть и коснуться, словно невзначай? — предположил он, не отрывая взгляда от дорогого лица. — Может быть… — горячие губы словно случайно, смазано скользнули по чужой щеке, в то время как пальцы погладили плечи. На миг прикрыв глаза, Бенни вздохнул. Его рука так же, словно невзначай, коснулась щеки капельмейстера, погладив пальцами, и упала, накрывая руку на своем плече. — Я и забыл, какой ты горячий… Лакруа не ответил, лишь коснулся губами чужой щеки, уже смелее, чтоб затем поцеловать подбородок и вот, наконец, коснуться чувствительной шеи. Пленник его ласки замер, боясь вспугнуть мгновение и только еще более томно вздохнул, чуть поведя головой, сильнее открываю шею. Не думая о том, что подумает Флоренс, что будет потом — ему так не хватало этих прикосновений… И губы капельмейстера стали более жадными, нежно лаская чужую шею, срывая судорожный вздох с губ либреттиста. Дыхание Антуана стало неровным, а тело натянулось, готовое в любой момент податься навстречу и принять любую позу, которую пожелает придать ему хозяин этих умопомрачительных губ. Поцелуй перешел в нежный укус, а руки по-хозяйски скользнули по чужому телу, лаская и нежа. И оно невольно подставлялось под эти прикосновения, предлагая слепить, сваять из него что-то прекрасное и очаровательно непристойное. Наконец, словно потеряв терпение, мужчина рывком отодвинул стул вместе с сидящим на нем Бенни, притягивая к себе за талию, чтобы впиться в чужие губы поцелуем, жадным и властным. Антуан тихо застонал в немного агрессивные, но такие желанные губы, покоряясь им, прижимаясь к горячему телу, которое не смогло заменить ни какое другое. И подумалось, что если Лакруа сейчас остановится, он просто умрет… Обвил руками шею, словно бы собираясь удержать. Но тот явно не собирался отступать, лишь подхватил любовника на руки, чтобы, страстно целуя, упасть вместе с ним на кровать, жадно блуждая руками по податливому телу. И Антуан выгибался навстречу, обнимая за плечи, скользя по спине любовника ладонями и громко постанывая в его губы. Происходящее походило на сладкий сон и, если это так, то он не хотел просыпаться. Никогда. — Как мне тебя не хватало, — прошептал он, начиная расстегивать рубашку Флоренса, так же смелея. Лакруа лишь хмыкнул в ответ и, перехватив чужие запястья, завел их за голову Бенни, удерживая их одной рукой, другой расстегивая его одежду, выцеловывая каждый открывающийся сантиметр кожи. По телу снова прокатилась волна чувственной дрожи, в паху стало жарко. Антуан чувствовал, как накрывает его возбуждение и прикрыл глаза, когда губы любовника спустились к мягким волосам внизу живота. С губ сорвался стон. Но вместо поцелуя последовал укус там, где кожа такая чувствительная, а руки уже сдирали с поэта колюты и гетры. Дыхание того совсем сорвалось от остроты ощущений и предвкушения чего-то особенного, нового, запретного. Оказавшись совсем нагим под взглядом Лакруа, он немного смутился, словно у них все было впервые, но заставил свое тело разорвать оцепенение и соблазнительно открыться, приглашая. — Все такая же маленькая шлюшка, — почти прорычал мужчина, награждая Антуана шлепком по бедру, а затем сглаживая это страстным поцелуем, терзающим губы. Бенни вздрогнул, не привычный к подобному обращению, но к счастью, любовник не дал ему времени задуматься и связать подобное поведение с увиденным в конюшне. Он ответил на поцелуй и попытался виновато сдвинуть бедра вместе. Он не хотел, чтобы Лакруа думал, сколько через него прошло мужчин, и что Антуан отдавался направо и налево. Но Флоренс не дал ему этого сделать, жестким движением вновь раздвигая бедра, почти оставляя на них синяки. Оказываясь слишком близко и полностью беря контроль на себя. Укусил за губу, почти до крови, вжимая любовника в постель. — Скажи, сколько их было?.. — чуть отстранившись, спросил он, мягко сжимая пальцами тонкую шею. Антуан тихо вскрикнул, не ожидая такого грубого напора, задохнулся от него, поднимая на любовника виноватый взгляд, хотя была ли вина в том, что он, по примеру Флоренса, несколько раз попытался наладить свою жизнь. — Трое… — выдохнул он. — Разом? — почти промурлыкал капельмейстер, вновь целуя любовника, отпуская чужую шею, понимая как плачевно все может закончиться, если у Бенни начнется приступ. И губ Антуана вдруг коснулась робкая улыбка. — Нет. — Какая улыбка, — хмыкнул мужчина, нежно проведя пальцами по губам любовника, чуть надавил. — Неужели тебя прельщает мысль о том, чтобы попробовать подобное? Стоило Антуану поддаться этому давлению, как палец Лакруа оказался в полости его рта и он уже не смог запротестовать, лишь качнул головой. — Что? — улыбка Лакруа напоминала кошачью. — Не слышу. Неужели хочешь? Мне пригласить Виктора?.. Он ведь понравился тебе, там, в конюшне? Истерзанный, возбужденный, покорный… Антуана словно облили ледяной водой, он дернулся и сглотнул, слюнявя палец Лакруа, который, оказывается, заметил его. Снова замотал головой, пытаясь сказать «нет» — Ну-ну-ну, не бойся, столь нежный цветок, как ты, я никогда не отдам другому, — убрав пальцы, он нежно поцеловал поэта. — Тем более не буду делиться с зарвавшимся слугой. Антуан не смог скрыть облегчения, прикрыв глаза, отвечая на поцелуй. Такой, Флори немного пугал его, он не знал, чего ждать от бывшего любовника, когда-то такого нежного и трепетного, а теперь властного и насмешливого. Лакруа засмеялся, вновь целуя любовника: — Кажется я нашел способ держать тебя в тонусе… — мужчина развел бедра любовника шире и мягко потерся о него бедрами. — Ты так возбужден. Тебе нравится это, быть на грани… Антуан тихо застонал, глядя на Флоренса из-под ресниц: — Ты всегда знал обо мне больше, чем я сам… — признался он, крепко обнимая мужчину, и поцеловал его. — Тогда я открою тебе нового тебя, — тихо шепнул мужчина, мягко массируя смазанными чем-то пальцами судорожно сжатое колечко мышц. Антуан невольно напрягся, когда первый палец проник внутрь — у него уже очень давно никого не было — но постарался расслабиться, вспоминая, что так будет легче им обоим. Отвлекаясь от дискомфорта, разглядывал любимого, подмечая новые черточки, выражение дорого лица. Когда Лакруа закончил с подготовкой и подхватил его под бедра, ткнувшись в анус головкой члена, судорожно вдохнул, готовясь к боли, и обнял любовника, спрятав лицо у него на плече. Мужчина прижал его к себе, вдруг резко толкаясь в податливое тело, тихо выдыхая, и удерживая болезненно сведенные бедра. Бенни тихо вскрикнул, впиваясь пальцами в кожу на спине Флоренса и переводя дыхание, когда первая резкая боль чуть утихла. Благодаря любовника за небольшую передышку, позволившую ему привыкнуть к объему внутри, он поцеловал его в плечо и слабо двинул бедрами, позволяя продолжать. Лакруа зарычал, все еще стараясь сдерживаться, чтобы не изранить любовника, но как только тело того стало мягким и податливым словно глина, начиная буквально вбивать его в постель, ловя губами чужие крики. Антуан отчаянно цеплялся за его плечи, покорно принимая агрессию и страсть любимого, так же истосковавшегося по его телу. Невзирая на боль, подаваясь навстречу, чтобы сделать их слияние как можно более тесным. — Флори… — выдохнул он, чувствуя себя на грани реальности и беспамятства. От счастья, не иначе. — Скажи, — вдруг прошептал мужчина, остановившись и чуть отстранившись, чтобы посмотреть в лицо поэта. — Скажи, что ты только мой. Приоткрыв глаза, Антуан улыбнулся любимому: — Я только твой. И… всегда им оставался, несмотря ни на что, — поклялся он, приподнимаясь на локтях, чтобы коснуться губами уголка чужих губ в невинном и полном нежности поцелуе. Но спустя мгновение нежность стерли волны страсти, которыми его затопил капельмейстер, не давая больше поблажек и передышек. Балансируя на грани жестокости и страсти, он словно отпечатывал в сознании Бенни его же слова: «Я только твой». Антуан не сдерживал стонов страсти и тихих криков, когда любовник срывался в совсем уж яростный темп, казалось, пронзая его насквозь. Тело горело и плавилось в умелых руках, а зажатый между телами член сладко ныл, мечтая о разрядке, но либреттист держался, желая растянуть момент. Лакруа вдруг сделал резкую рокировку, усаживая любовника на свои бедра и проникая максимально глубоко. Давно забытое ощущение было столь острым, что Бенни снова вскрикнул и не выдержал, пачкая живот любовника своим семенем и сильно сжимая внутри его член. И с тихим блаженным вздохом Лакруа последовал за ним, чтобы затем мягко привлечь дрожащего либреттиста к своей груди и коснуться губами чужой щеки. Антуан пытался отдышаться, устроив голову на плече любимого и слушая, как бьется его сердце. Тело с непривычки ныло, ломило поясницу, но при всем этом он давненько не чувствовал себя лучше. — Флори… — прошептал он, погладив мужчину по груди. — Прости меня. Прости… За то, что уехал, что были в его жизни другие, что не вернулся раньше… Совсем скоро он задремал, счастливый и обессиленный, в ласковых объятиях любовника. А вот проснулся уже в одиночестве. Его одежда была аккуратно сложена на кресле, а сам он был обтерт от следов былой страсти. Попробовал сесть и тихо застонал, отвыкшее от подобных нагрузок, тело болело. Одновременно, Антуан чувствовал удовлетворение, которое больше никто не смог ему дать за все эти годы ни творчество, ни сексуальные партнеры. Он оделся и покинул комнату, испытывая просто дикий голод. В доме пахло выпечкой, что заставило желудок Бенни буквально завязаться в тугой узел, поэтому, наплевав на правила приличия, он направился сразу на кухню, чтобы застать там все еще одетую по-дорожному юную Амелию. Смутился, вспоминая их прощание. — С возвращением, — он улыбнулся уголками губ, не держа на нее зла, но боясь думать, как к нему относится она. — Месье? — удивилась та, не донеся пирожок до рта, и тон ее стал холоднее. — Что вы здесь делаете? — Так проще работать, когда напарник круглосуточно под рукой, — объяснил Антуан, улыбка его померкла. — Простите, что вам придется терпеть мое присутствие. — Судя по вашей походке, мне придется терпеть его достаточно долго, — сощурилась девушка и все же вонзила белоснежные зубки в пирожок, блаженно прикрывая глаза, пока дворецкий подал ей чашечку чая. Мужчина опустил глаза, почувствовав на себе любопытные взгляды слуг, но и не думая обращаться в бегство или отрицать то, что было между ним и хозяином дома ночью. Осторожно опустившись на ближайший стул, он с благодарностью принял от Франца чашечку кофе. — Я бы этого хотел, — честно признался гость девушке, беря с тарелки пирожок. — Я очень люблю вашего отца. — Что ж, да будет так, — холодно произнесла девушка, глотнув чая, прежде чем холодные глаза впились в собеседника словно иголками. — Но если вы вновь разобьете ему сердце… — … можете убить меня на месте, — разрешил Бенни. Он и сам второй раз не переживет разрыва. — Кстати, а где ваш отец? Странно, что он не рядом с дочерью. — Его вызвали ко двору, и он еще не знает, что я прибыла раньше, — отозвалась девушка, делая очередной глоток чая. — Вот как, — собеседник слабо улыбнулся. — Что ж, это позволило нам объясниться, а значит — к лучшему. Антуан медленно пил кофе, не позволяя себе торопиться. Его немного смущало, что юная леди знала такие вещи и спокойно обсуждала их, но был в этом и положительный момент: не надо будет скрываться и врать про ушибленную спину или ногу. — Через пару часов сюда прибудет королева на традиционный воскресный чай, поэтому попрошу вас привести себя в порядок, — бросила девушка, допивая чай. — Франц… — Ваша ванна уже готова, — улыбнулся ей мужчина, и девушка благодарно улыбнулась в ответ, прежде чем уйти. Когда девушка вышла, Антуан закашлялся, подавившись последним кусочком пирога. Он видел королеву на приеме, издалека, но лично они представлены не были. Да и кто он такой? Всего лишь провинциальный аристократ… — Франц, она действительно приезжает каждое воскресенье? Сердце тревожно забилось. Флоренс за это время многого добился, был приближен ко двору и востребован, а вдруг нетрадиционные отношения с бывшим опальным графом повредят ему? — Старается, но как вы заметили, пока не было госпожи Амелии, она не приезжала. Она ее крестная, — отозвался дворецкий, вытаскивая из духовки подрумяненный пирог. — Вот как. Франц, у вас в доме есть… обезболивающая мазь? — тихо спросил он дворецкого. Не мог же он, в самом деле, явиться перед Ее Величеством с этой недвусмысленной хромотой. — И пусть мне тоже приготовят ванну. — Конечно, месье, — кивнул дворецкий и, подозвав одну из горничных, приказал все подготовить, а затем вдруг поделился. — Господин Лакруа многим обязан Ее Величеству, но и она обязана не меньше. Следующие несколько часов Антуан провёл в ванной и гардеробе, выбирая наряд, который бы как нельзя лучше соответствовал случаю и смотрелся с шарфиком, который скрывал метки, что оставил ему ночью Флоренс. А после спустился в большую кремовую гостиную, светлую и солнечную, действительно кремовую, почти сливочную. Амелия сидела на одном из диванов в роскошном бело-голубом платье украшенном цветами. Но она совсем не волновалась, словно это было делом обыденным. Впрочем, так оно и было. Мужчина волновался, но старался не показать этого и не прихрамывать. Кивнув девушке, он опустился на краешек кресла, ожидая появления высокой особы. — Они прибудут вместе? — Как всегда, — кивнула девушка и расправила юбку платья. — Отец всегда прибывает ко двору, чтобы затем выехать сюда вместе с Ее Величеством. Королева даже короткие поездки не любит проводить в одиночестве. — Должно быть, она очень общительная женщина, — чуть улыбнулся собеседник, поправляя воротничок. — А король не ревнует? — Мой отец честный человек, — чуть поджала губки красавица, не позволяя себе расслабиться. — К тому же король верит своей супруге. Антуан виновато опустил взгляд: — Я не хотел сказать ничего недостойного о вашем отце и о Ее Величестве, — заверил он. Снаружи послышался цокот копыт. Белоснежные кони остановились возле графского особняка, золоченые дверцы кареты распахнулись, выпуская наружу двух путников. Бенни видел в окно, как они поднялись по ступеням, Флоренс деликатно поддерживал женщину, носящую под сердцем дитя и, да простит его король, смотрелись они вместе великолепно. Вот только смотрел он больше на любовника. Как всегда в черном, тот был необычайно улыбчив рядом с красавицей королевой, которая не кичилась украшениями и роскошеством платьев, может именно поэтому, в простом платье цвета черники, она выглядела роскошно. Через пару минут они вошли в зал и либреттист мгновенно поднялся, склонив голову в знак глубокого уважения к королеве. Женщина ответила ему легким кивком и, кинув насмешливый взгляд на хозяина дома, обняла крестницу, нежно расцеловав румяные щечки. — Рада приветствовать вас господа. — Для меня честь познакомиться с вами лично, Ваше Величество, — признался Антуан, поцеловав затянутые перчаткой пальчики монаршей особы. — Я наслышана о вас, месье Бенни. Более того, я была той, к кому обратился месье Лакруа, когда предлагал вас на место придворного либреттиста. И надеюсь, я не буду разочарована, — улыбнулась ему королева, опускаясь на диванчик рядом с крестницей и беря ее пальчики в свои, в то время как хозяин дома лично наполнял чашечки чаем. Антуан бросил на него быстрый взгляд, не веря своим ушам. Значит, это ему либреттист был обязан тем, что его достали из сундука, отряхнули от пыли и призвали ко двору? О Флори… — Благодарю вас, Ваше Величество, за столь высокое доверие, — горячо и искренне сказал он. — Я буду стараться. Он не может подвести Лакруа после того, что он для него сделал. Блондинка лишь благосклонно кивнула, а далее начался вежливый светский разговор за ароматным чаем и потрясающими пирогами, но вот дамы отложили свои ложечки, и королева серьезно посмотрела на хозяина дома: — Флоренс, нам с вашей дочерью нужно поговорить с вами. Она говорила это столь серьезно и так смотрела на графа, что несчастный подавился: — Боже, что? — Дело в том, что Амелия уже достаточно подросла, и я хотела бы назначить ее своей фрейлиной, — все тем же серьезным тоном. Лакруа тихо выдохнул, затем чуть поджал губы, но под умоляющим взглядом дочери все же обреченно вздохнул: — Ну, хорошо. Хорошо, я согласен. А спустя мгновение с тихим радостным щебетанием Амелия повисла на шее отца. Бенни с улыбкой наблюдал за этой сценой, испытывая искреннюю радость за девушку и отчасти сочувствуя ее отцу. При дворе постоянно плелись интриги, и Лакруа вполне объяснимо волновался, отпуская туда свою маленькую дочурку. Примешивался к этим чувствам и личный интерес… — Поздравляю, — сказал он, когда сияющая от счастья девушка вернулась на свое место. Они проговорили несколько часов, прежде чем, напомнив о скором прибытии русинейской делегации, королева направилась прочь, вежливо отказавшись от сопровождения графа Лакруа. Когда карета с гербами отъехала от крыльца, Бенни улыбнулся Флоренсу: — Вы, наверное, хотите поговорить? — предположил он. Ведь отцу и дочери было что обсудить, рассказать, и он не хотел мешать своим присутствием. Получив от Лакруа утвердительный кивок, направился прочь. В комнате еще словно бы стоял запах их страсти и Бенни улыбнулся, вспоминая прошедшую ночь, так похожую на сон. Вдохновленный вновь открывшимися обстоятельствами и благородством Флори, он сел за стол, взял в руки перо и замер. Текст, над которым он работал во время прихода Лакруа, куда-то пропал, как и скомканные черновики. И если судьбу последних после прихода горничной он вполне себе представлял, то рукописи… Он был уверен, что девушка ничего не выбросила бы со стола без спроса. — Франц, — позвал он, сбегая по лестнице вниз. — Что-то случилось? — дворецкий появился у подножья лестницы, словно из ниоткуда. Антуан ответил не сразу, не желая обидеть кого-то ненароком подозрениями: — Я хотел спросить, которая из горничных убиралась в моей комнате. Видела ли она рукопись на столе? Дворецкий чуть кашлянул: — Дело в том, что в вашей спальне, а так же в спальне и в кабинете господина я прибираюсь лично, дабы избежать конфузов, — произнес мужчина, чуть поджав губы. — Записей на вашем столе не было. — Вот как, — смутился Антуан, догадываясь, что может подразумевать мужчина под конфузами. — Спасибо, Франц. Извините за беспокойство, теперь я догадываюсь, где она может быть. Получалось, что взять ее мог только Флоренс. Но сам Лакруа сейчас был занят дочерью и Антуан не мог себе позволить прервать их уединение. Еще раз поблагодарив дворецкого, он удалился к себе, беря стопку чистых листов и перо. И проработал до раннего вечера. Вплоть до того момента, как заметил в окно, что красавица Амелия забирается в только что заложенный слугами экипаж. Отложив незавершенную партию, он сбежал вниз, чтобы на последних ступеньках столкнуться с Флоренсом. Сердце застучало быстрее и так громко, что казалось, его вот-вот услышит любимый. Мысли об откровенном и где-то не совсем приличном для общества тексте вылетели на время из головы. — Флори, я… — он, наверное, впервые не находил слов и надеялся, что любимый все прочтет по его глазам. — Спасибо. — За что же? — Флоренс был спокоен и невероятно тактичен, подобно чужому человеку, не подарил Антуану даже улыбки. — Я лишь попытался исправить старые чужие ошибки. — Ты мог этого не делать, — резонно заметил поэт, не принимая благодарность назад и опуская взгляд. Перемены в поведении любимого были внезапны и не совсем понятны, и в сердце закрался холод, который тот излучал. — Флори, все хорошо? Пальцы неуверенно коснулись щеки капельмейстера, словно надеясь, что он оттает. — У нас осталось чуть более двух месяцев, Антуан, нам нужно работать, — мягко отняв чужую ладонь от своей щеки, мужчина направился прочь, объявляя тем самым, что больше не намерен тратить впустую и крупицы драгоценного времени. — Конечно, — согласился Бенни, прекрасно помня, сколько дней они потеряли из-за его приступа. И все же, после прошлой ночи ему казалось, что в их отношения должно что-то измениться. Ошибался. — Флоренс! — окликнул он, догоняя. — Ты не брал у меня со стола рукопись? — Я думал это наработки партии, — честно признался мужчина, поднимаясь по лестнице, чтобы быстро пройти по коридору ведущему в его кабинет. — С ними ничего не случилось, они лежат у меня в столе. Могу отдать прямо сейчас. Антуан тихо выдохнул. Конечно, у Лакруа просто не было времени прочесть его опус… — Я так и подумал, — признался он, ни на миг не покривив душой. — Нет, это побочное творение, кроме того, оно ещё не закончено. А партии я сейчас принесу. И он отстал от любовника, чтобы заскочить в спальню. — Они прекрасны, — признался мужчина вслед, прежде чем скрыться в кабинете. Сердце Бенни заколотилось, как бешенное, в то время как на лицо наползла счастливая улыбка. Он несколько минут стоял, опершись спиной о дверь, приводя в порядок чувства, и только потом поспешил в кабинет прихватив последние рукописи. — Я подарю их тебе, когда закончу, — пообещал он. Но Лакруа, кажется, пропустил эту реплику мимо ушей, увлеченный своими нотными листами. В которых что-то зачеркивал и переписывал, некоторые просто сминал и отправлял в корзину, сжав губы в тонкую полоску. И Антуан не посмел ему мешать, чтобы не нарваться на грубость, которая проскальзывала у этого слабо знакомого ему Флоренса. Заняв отведённое ему в первый день кресло, открыл собственные рукописи. Время текло бесконечно долго, тиканье старинных часов буквально било по нервам, и кажется не только ему. Лакруа вдруг схватил свои записи и швырнул их в камин, после сжимая пальцами виски, тяжело дыша. — Флори!.. — Антуан охнул, бросаясь к камину, но конечно опоздал — бумага вспыхнула и почернела в момент. — Столько трудов, и наверняка это было прекрасно. Он печально смотрел, как не слышанная им музыка обращается в прах. — Все нормально, издержки работы, не более того, — спокойно отозвался мужчина, вновь берясь за перо и нотные листы, словно и не было этого срыва. Вздохнув, Бенни вернулся на место, к работе. Закончив начатую партию, приступил к следующей, но то и дело взгляд его скользил по лицу любовника, ища признаки желания, которое вспыхивало в нем. И которое гасло, соприкоснувшись с холодной сосредоточенностью. Мужчина снова и снова напоминал себе о сроках, которые не позволяли ничего лишнего, и был благодарен Флоренсу, который смог и себя в руках держать и его удерживал на должном расстоянии. Следующие три недели они только работали, выкраивая часы на сон и еду, а зачастую и ели, не выпуская из рук бумагу и перо. Когда его присутствие не было необходимостью, Антуан уединялся в своей спальне, подальше от искушения. И только музыка, рожденная пальцами Лакруа, находила его в любом уголке дома, помогая творить. А утром они соединяли свои произведения, подправляя и корректируя. Последние несколько дней, отведенные ими на доработку последних деталей и подгонку, они, кажется, не спали и вовсе. Фрац только и успевал варить господам кофе, но и оно уже не спасало. Заметив, как капельмейстер заснул сидя, Антуан на свой страх и риск дал ему час, осторожно укрыв легким пледом. И в итоге получил хорошую словесную оплеуху: — Ты видимо издеваешься, — прошипел мужчина, глуша кофе. — Я отосплюсь, как только начнутся репетиции. А теперь прошу, продолжим. — Отоспишься — да. Ты клевал носом, толку с человека в таком состоянии… — позволил себе оправдаться либреттист, послушно раскрывая текст на том месте, где они остановились. Мужчина не ответил, вновь погрузившись в работу, более не позволяя себе поблажек. Как впрочем и Антуану. И только после первой репетиции позволил себе задремать в экипаже, который нес их домой по темным вечерним улицам. Бенни не тревожил его, просто любуясь дорогими сердцу чертами лица, и думал о будущем. Теперь им больше не надо было обитать под одной крышей, вот только уезжать не хотелось до ужаса. Он так привык снова видеть любимого каждый день, к его случайным и не очень прикосновениям, к стряпне Франца. Он обещал Амелии, что не разобьет Флоренсу сердце, но хотел ли тот снова допускать Антуана к нему так близко? Впрочем, ни по возвращению домой, ни в следующие дни, Лакруа не попросил Антуана из своего дома, но не выказывал и своего расположения, лишь исправно ездил вместе на репетиции. Бенни страдал, не понимая, чем заслужил подобное отношение. Несколько раз порывался съехать сам, но в последний момент передумывал, ведь если что обратного хода не будет… То прийти ночью в спальню любимого и предложить себя, пусть он и назовет его снова шлюшкой, но не решался. Так и жил на птичьих правах, довольствуясь короткими встречами и совместной работой. Это продолжалось до тех пор, пока Лакруа не исчез на целый вечер, буквально за две недели до премьеры, нагло пропустив репетицию. И дело было даже не в том, что Антуану пришлось отдуваться за двоих. Нет. Просто он припомнил любимому те моменты, когда капельмейстер одергивал его, всякий раз напоминая о сроках, и попрекал за поблажки, а сам… Однако к возмущению примешивалось беспокойство, а вдруг что-то случилось или Флоренсу стало нехорошо — слишком напряженными были последние месяцы, почти без отдыха и сна. Вот и торопил кучера, стремясь скорее попасть домой. Да, мысленно он называл особняк Лакруа домом. Взбежав по ступеням, коротко кивнул Францу, открывшему дверь, и первым делом спросил: — Что с Флори? — Господин дома, — отозвался дворецкий, помогая поэту снять плащ, добавив, — с господином послом, Петром Курагиным. Бенни невольно выдохнул. — Вот всегда с ним так… неужели нельзя было хоть записку передать? — проворчал он, впрочем, беззлобно. Повел носом. — Наверное, пьют кофе с коньяком? Сделайте и мне, пожалуйста. Конечно, визит такой персоны, как посол Курагин, извиняло прогул, и Антуан оставил претензии при себе, но не любопытство. Интересно, что за дела у того с Лакруа? А о том, что дела были, говорил выбор гостиной, в которой Флоренс принимал гостя и закрытая дверь — знак того, что больше этим двоим никто не был нужен. Что ж, он не будет мешать. Бенни собирался пройти мимо, но вдруг четко услышал голоса. — С чего ты взял, что я его люблю? — вслед за голосом Флоренса последовал удар и звук катящегося шара, после упавшего в лузу. — Ты можешь говорить что угодно, Флори, но за тебя все сказало то, как ты посреди ночи влетел в спальню незамужней дамы, чтобы сорвать ее для поездки в другую страну. И все для того, чтобы найти лекарство человеку которого ты «не любишь». Оригинально, — усмехнулся его собеседник по-кошачьи мягко. — Ну, а ты разве не лжешь себе, Пьер? — устало поинтересовался капельмейстер. — Я лгу себе столь профессионально, что уже давно сам себе поверил, но это издержки профессии. Зачем себе лжёшь ты? — посол был спокоен и ни капли не сожалел о своих словах и поступках. Флори умолк, то ли не зная, что ответить, то ли просто не желая отвечать. Антуан тихонько вздохнул. Он тоже не сомневался, что чувства любимого не умерли до конца и его приезд воскресил их, но знал и то, почему Лакруа лгал — страх. Он боялся снова испытать ту боль, которая перекликалась с болью в груди Бенни. Разговор за дверью касался косвенно и его, но Антуан отошел, не желая и дальше подслушивать то, что не предназначалось для его ушей. Решил, что после премьеры все же съедет, позволив Флоренсу спокойно определиться: похоронить ли ему воскресшие чувства или позволить им окрепнуть. И примет любой его выбор, как бы тяжело это ни было. Посол уехал только ближе к утру — Антуан видел, как отъехал его экипаж, перед тем как лечь в постель, оставив на столике гореть свечу. Словно она могла развеять не только мрак, но и одиночество. Он уже задремал, когда услышал тихий скрип двери, а затем кто-то прошел в комнату и нежные пальцы ласково скользнули по его щеке. Несколько мгновений Бенни не шевелился, боясь вспугнуть момент, а может и самого Флоренса, а потом открыл глаза, улыбаясь ночному визитеру. — Флори… Капельмейстер лишь печально улыбнулся и, склонившись, нежно коснулся губами чужой щеки, прежде чем, не дожидаясь разрешения, прилечь на край чужой постели. Антуан так же молча подвинулся к стенке и приподнял краешек одеяла, приглашая располагаться удобнее, согреть друг друга этой зябкой ночью. Ничего не прося и не ожидая, счастлив уже тем, что любимый оттаял и пришел. Пришел к нему. Мужчина хрипло выдохнул и, притянув Антуана к себе, поцеловал его в макушку. — Франц сказал, что ты несколько раз порывался собрать вещи и уехать… Бенни вздохнул, виновато опуская глаза и пряча их за ресницами: — Наша совместная работа подошла к концу, и я не хотел мешать тебе дольше необходимого, злоупотребляя гостеприимством, — признался он. — Даже так? — тихо спросил мужчина, осторожно скользя ладонью по чужой спине и смотря на любовника со смесью усталости и нежности. — То есть я зря хотел предложить тебе окончательно переехать сюда? — Ты правда этого хочешь? — не смог скрыть либреттист своей радости. Уткнувшись ему в шею, поцеловал бьющуюся от волнения жилку. — А я очень не хочу уезжать… — Не дразни меня, — выдохнул мужчина, запуская пальцы в чужие волосы и чуть сжимая. — Да, я хочу этого. Правда хочу. Пьер все же прав, если ложь себе не часть профессии, заниматься этим не стоит… От этой грубоватой ласки у Антуана на миг перехватило дыхание. В их прошлом, его бы, наверное, испугало или оттолкнуло подобное отношение, а сейчас — нравилось, видимо, не только Лакруа время изменило и Антуан стал склонен к мазохизму. Впрочем, так ли это важно, если они будут вместе? — Мы и так слишком долго этим занимались, — согласился он, не внемля предостережению и целуя любимого в губы.