чем сложнее, тем проще

***

Ваня всегда говорит, что если наутро тебе трудно встать, то вечерок точно удался. Слава же не может с первого раза даже разлепить глаза и мимолетом думает, что никакая вечеринка не стоит того, чтобы так страдать утром. В руке он сжимает телефон — походу держал его всю ночь, потому что ослабить хватку тоже больно. Спустя какое-то время Слава понимает, что лежит прямо на холодном полу, дверь на балкон открыта, оттуда несет сквозняком. Вокруг него в отрубе еще несколько тел, валяются пустые бутылки, догоревший кальян, чья-то скомканная одежда. Слава с титаническим усилием приподнимается на локтях и осматривает себя — джинсы и футболка принадлежат ему, это уже хороший знак, правда, на ноге только один носок, чьи-то очки на башке, волосы перемазаны чем-то, и Слава искренне не хочет знать, чем же именно. Он не с первого раза вводит правильный пароль на телефоне и видит открытое окошко сообщений. Судя по всему, всю ночь он занимался тем, что переписывался с кем-то по смс — номер не записан в телефонной книжке, сами сообщения короткие, но Славе так лень читать, да и пофигу, кто бы там ни был. В гуглхроме обнаруживаются две открытые вкладки с запросами «антихайп на латыни перевод» и «оксимирон клип город под подошвой онлайн смотреть». Это еще что за хуйня? Слава закрывает браузер и заходит в твиттер. Лента обновляется медленно, у него в упоминаниях несколько десятков твитов, он их лениво проматывает, ждет, пока приложение переварит информацию, и пишет твит, добавляя в конце «я вас в рот ебал». Репутация есть репутация. На то, чтобы встать, уходит, наверное, целая вечность. Он неловко, словно старый дед, который не предпринимал попыток ходить несколько лет, поднимается сначала на корточки, потом выпрямляется с мучительным стоном — спина болит так, словно его всю ночь ногами пиздили. По пути к ванной он наступает на спящего Букера, потом в голове появляются кое-какие события из минувшего вечера, разлитое на любимую толстовку бухло; Слава возвращается и пинает Букера еще раз, под бок — на этот раз специально. Тот лишь сонно постанывает и отмахивается. Сплошная ебанина, горестно думает Слава и залезает в грязную ванну, забыв закрыть на щеколду дверь. Впрочем, никто к нему не ломится. К полудню, после пяти кружек крепкого чая сознание проясняется, и начинают один за другим приходить в себя остальные пленники квартиры. Проблема в том, что жутко хочется домой, но Слава не знает, где ключи. Да что там ключи, он даже не уверен, что знаком с хозяином хаты. Воспоминания приходят одно за другим — вот он помнит, как они пошли в Дикси, как купили жрачки и бухла, как слушали «Ежемесячные», как Букер начал быковать и что-то странное втирать Замаю, как они разбили на кухне сразу две кружки, как сосались под аплодисменты две какие-то бабы, потом кто-то принес травы… Обычный вроде был вечер. За исключением того, что они праздновали падение Вавилона, конечно. Когда из комнаты доносится невнятный крик Вани о птичках и наркоте, Слава вдруг вспоминает про телефон и смс-переписку. Он открывает диалог и пытается выяснить, с кем он так увлекательно провел ночь, что чуть пальцы себе во сне не сломал, сжимая мобилу. Едва он прочитывает первое сообщение, с которого все началось, в голове появляется яркая картинка — Оксимирон, ухмыляющаяся жидовская рожа, брезгливо хватает его за рукав двумя пальцами, как будто Слава, блять, заразный, тянет к себе и что-то говорит под ухо. Медленно вспоминает, как тряслись руки, как в ушах стучала кровь, когда он в баре доставал свой телефон и записывал номер. Вспоминает, как Мирон сказал: «Набери», как он послушно позвонил, сбросив через пару гудков. Как Мирон кивнул, улыбнулся и пожал ему руку еще раз, прежде чем исчезнуть в толпе. Вспоминает, как сам написал ему первый, закинувшись таблетками, многозначительное «Че далшушь?!». Голова начинает болеть еще сильнее. Отлично, прекрасно, охуительно. Получается, что эта километровая переписка принадлежит им с Оксимироном. Слава грешным делом косится на початую бутылку вискаря, что стоит на краю стола, но тошнота подкатывает к горлу, и он отказывается от идеи, поверженно отхлебывая чай. Пока он осушает кружку и идет было за следующей порцией, телефон коротко вибрирует. Славе честно не хочется даже смотреть, что там, ибо есть определенная догадка, но интерес берет свое. Сообщение от незнакомого номера: «Как самочувствие?». Славе хочется открыть настежь окошко и спрыгнуть. Он не отвечает через минуту, не отвечает через час. Мирон присылает еще одно сообщение с коротким «Живой хоть?» — Слава игнорирует и это. Оказывается, что квартира принадлежит незнакомой барышне, которая достает ключи с верхней полки в коридоре, по пути чуть не опрокинув шаткую конструкцию, на которой стоит тонна обуви. Она выпускает Славу и молча закрывает за ним дверь, даже не взглянув на прощание. Он напяливает очки и непослушными ногами идет к метро, намереваясь вернуться домой. На улице холодно что пиздец, и, оказавшись снаружи, Слава тут же хочет вернуться обратно в квартиру. Он заставляет себя идти. Нащупывает сигарету, что предусмотрительно взял у кого-то на кухне перед тем, как уйти, и пытается сообразить, в какой стороне подземка. Похмелье — дело привычное, но он уже давно не упарывался так сильно, чтоб наутро откровенно не помнить половину вечера, мучительно восстанавливать события. Слава уверен, что если в течение дня ему позвонят и сообщат, что он теперь отец цапли и должен платить алименты зоопарку или еще с какой-нибудь странной херней, то он почти не удивится. О том, как быть с лысой карлицей, ему не хочется думать от слова совсем. Читать сообщения почему-то боязно, вдруг он там наговорил лишнего, стыдно будет, все такое. Как по сигналу, телефон в кармане опять вибрирует, на этот раз долго, не прекращая. Звонок, думает Слава, непослушными от холода пальцами лезет в прорезь куртки и выуживает мобилу. На экране светится уведомление — входящий от незнакомого (уже знакомого) номера. Подумав с полминуты, Слава пожимает плечами и сбрасывает вызов. Якшаться с тем, кого так яростно ненавидишь — вот еще чего. Сигарета во рту вдруг становится горькой и мерзкой на вкус, будто с привкусом гнили, и Слава выдергивает ее изо рта, зло топча ботинком. Он не привык себе врать, поэтому его тошнит от собственных лживых мыслей. На телефон приходит сообщение с адресом. Вопреки всем разумным доводам, Слава открывает приложение с картами и смотрит, как далеко он находится от указанной точки сейчас. Ехать больше часа точно, но что поделать. Не каждый день выдается шанс побывать в хоромах батьки всея русского рэпа. Он любовно записывает его в телефонной книжке как «Аутист», ухмыляясь как полный придурок. На входе в подъезд — дотошный секьюрити, который вежливо пропускает Славу к лифту только после короткого звонка от хозяина квартиры. Слава отродясь не видел таких чистых подъездов — ни грязи, ни блевотины, ни надписей о том, какая Оля сука или Вася пидор. Все так стерильно, будто никто тут не живет. Слава заходит в такой же вылизанный добела лифт и нажимает кнопку тринадцать. Мирон открывает дверь сразу, после первого звонка, и видеть его так странно, непривычно. В голове проносится ядовитая мысль о том, что сейчас он производит все то же впечатление, что и на баттле — похож на выебистую, надменную суку. Окси улыбается уголками губ, смотрит на него прямым, выражающим все и ничего одновременно взглядом и плавным жестом приглашает войти. У Славы тут же скручивает живот — не от волнения, конечно, просто что-то сожрал на вчерашней вечеринке, походу, вот и мутит. На Мироне снова рубашка, на этот раз приятного голубого цвета; наверняка она стоит больше, чем вся моя квартира, думает Слава, делая шаг вперед. Дверь за ним закрывается с таким звуком, будто это клетка захлопывается за животным, отправленным на встречу с хищником. — Что за подъезд у тебя такой конченый? Не подъезд даже, без надписей и ссанины. Души в нем нет. Слава стаскивает один кроссовок, затем второй, неловко переминаясь. — Он просто чистый, — беззлобно отвечает Мирон и идет дальше, приглашая в гостиную. В квартире Мирона пусто и уныло — стены белые, мебель белая, посреди комнаты лежит огромный матрас, на полу педантично разложены книги. На стене висит странная психоделичная картина — Слава в современном искусстве не очень шарит, но готов поспорить, что стоит эта малышка еще больше, чем рубашка Оксимирона. Подушки, постельное белье, кресло в углу помещения — все противно белое, чистенькое, как будто тут никто никогда не живет. Впрочем, вполне возможно, что так и есть. — Не квартира, а уголок из Икеи, — комментирует Слава, все еще переступая с ноги на ногу. Мирон никак не реагирует на реплику, идет на кухню, шлепая по кафелю босыми ногами. — Чай будешь? — эхом разносится его голос как будто издалека. — Буду. Спустя минуту Слава решается сделать несколько шагов. Ему кажется, что он слишком грязный для этой кристально чистой комнаты, ему боязно и неприятно тут находиться, словно нужно разрешение, чтобы дышать и пачкать тут все одним лишь своим присутствием. Мирон оказывается за его спиной как-то внезапно, мягко толкает раскрытой ладонью между лопаток, и Славе почему-то хочется увернуться от этого прикосновения. Он заставляет сделать себя еще два шага и снова останавливается как вкопанный. — Чего ты? Стесняешься? — весело спрашивает Мирон. — Проходи давай, садись на матрас. Славе хочется спросить: «Че, прям в одежде?», но он глотает вопрос и послушно садится, преодолевая нечеловеческих размеров неловкость. Спустя какое-то время Мирон приносит чай, включает на минимальной громкости какой-то приятный хопчик, и Слава вынужден признать — не самая дерьмовая музыка в его жизни, вот может ведь жидок, когда захочет. Разговор как-то сам завязывается, и вот они уже спорят о новом альбоме Ламара, а потом о книгах и о том, какой же хуевый третий раунд сочинил Мирон, но «Тысячеликого героя» Слава все же обещает прочитать. Глаза у него слипаются; непонятно, сколько проходит времени, прежде чем Мирон закрывает шторы, и комната погружается в темноту. Они разговаривают еще какое-то время, и Слава не чувствует неловкости или ненависти — он так устал за прошедший вечер, что хотел бы отрубиться прямо здесь, но он же в квартире Мирона, это была бы полнейшая дичь. Он все же засыпает — чувствует, как стекает голова по подушке, — когда Мирон щебечет своим мелодичным голосом про то, что путь героя долог и полон страданий. А то Слава за баттл этой хуйни не наслушался, ага. Пробуждение больше похоже на восстание из мертвых. Слава сначала пытается пошевелить рукой, на которой спал, видимо, очень долго, и по ней бегут противные мурашки, потом дергает ногой, разминает пальцы. Взгляд тут же ловит сгорбленную фигуру Мирона, что сидит на самом краю матраса, склонившись над айпадом. Он спрашивает, не оборачиваясь: — Как самочувствие? Слава думает, что б такого ему ответить, что могло бы заставить Оксимирона сжалиться и принести ему пива и горячей яичницы в постель, но в итоге говорит лишь короткое: — Хуже, чем вчера. — Ты проспал только три часа, чувак. — Это нелепое словечко так забавно звучит из уст Мирона, что Слава начинает задыхаться от смеха. Когда Мирон наконец оборачивается, то тоже улыбается. — Я тебя совсем не понимаю, — говорит он на удивление серьезным голосом, и Слава перестает ржать. — Это так круто, мне очень нравится. Он смотрит неотрывно, будто пытаясь прожечь дыру. От этого взгляда пробирают мурашки непонятного какого толка. Слава морщится, думает попутно о том, что зря он вообще сюда приперся, идиот, чего тебе дома не сиделось? Он с пугающей ясностью осознает, что ничего не знает про сидящего перед ним человека. Да, он слушал все его треки, читал интервью и смотрел баттлы; да, он узнал бы его панч из сотни других, как узнал бы почерк любимого поэта, но в глазах Мирона плещется что-то совершенно незнакомое. Если бы сейчас Славу спросили, зачем он вообще тут находится, он не смог бы ответить. Первым порывом становится яростное желание вскочить с матраса, схватить свои вещи и убежать к чертовой матери, перестать отвечать на смс-ки и звонки, а про эти дни забыть как о страшном сне. Это все очень странно и неправильно, наверное. Мирон чуть подается корпусом в его сторону, и это движение такое плавное и успокаивающее, что Слава немного расслабляется. Опасность в виде необдуманных истеричных поступков временно отступает. На секунду кажется, что кто-то вытягивает из реальности все звуки — они сейчас в полном вакууме. Возможно, действие таблеток продолжается, но Слава готов поклясться, что видит всё наяву, просто без звука. В этом немом зазеркалье Мирон тянется к Славе через весь матрас, встречая его руки, обхватывая за предплечья так крепко, что останутся синяки. Движения его мягкие и плавные, словно это эпизод из невышедшего фильма Тарковского, на губах очень медленно появляется улыбка. Мирон подтягивает себя ближе к нему, а потом перекидывает одну ногу через его колени и усаживается. Ухмыляется, мразь, так притягательно и раздражающе, как может только он. Когда Слава касается рукой его спины, лицо Мирона идет всполохами, будто отражение в воде. Этот зеркальный мир рассыпается как мозаика. В реальности же Мирон ловко, в одно движение подскакивает и встает в полный рост. — Есть хочешь? Слава молча кивает. Вокруг появляются звуки и шумы, как будто кто-то убрал мьют в углу экрана. Слава думает, что он, конечно, может строить из себя победителя, нового короля рэпа России, но правда лишь одна — игрой управляет явно не он. И еще Слава вдруг четко осознает, что если вдруг Мирон действительно залезет к нему на колени, то он не просто не найдет сил, чтобы отказать, а еще и попросит добавки. — Грибы любишь? — Ага. Слава смотрит, как исчезает фигура Мирона за дверью в кухню, отвечает на заданный вопрос, мол, да, спагетти подойдут, нет, помидоры не буду, берет первую попавшуюся под руки книгу и листает, не различая букв. В голове все еще стоит странная картинка с Оксимироном, сидящим на его коленях, и хочется забраться в собственную голову пальцами и выудить эти изображения, которые явно какие-то неправильные, их не должно быть там. Спустя какое-то время Мирон приносит еду — макароны с грибами. Недосоленные, недоваренные, с какой-то странной приправой, но Слава вообще непритязательный в еде — спасибо, что не с пола, а все остальное не так уж важно. Они едят в полной тишине, Мирон включает огромный телевизор, который висит на стене напротив, они смотрят музыкальные клипы почему-то без звука, и вся эта давящая атмосфера недосказанности сжимает виски. Слава думает, что нет ничего такого, если он останется еще на часок и выпьет пару кружек дорогого вкусного чая. Он сообщает об этом Мирону, который отвечает, что не против, и в итоге Слава остается еще на три дня. Наверное, это действительно были таблетки, решает Слава. Мирон ведет себя куда менее раздражающе, чем на баттле — не выебывается, не кривляется и вообще оказывается на удивление молчаливым. Он идеальный слушатель — сидит с заинтересованным видом, улыбается и кивает в нужных моментах, смотрит в глаза лишь тогда, когда это требуется. Слава читает за прошедшие дни запоем сразу семь книг, каждую из них смертельно хочется обсудить с Мироном. Славу преследуют странные ощущения и мысли, но он предпочитает их игнорировать — так ведь легче. Он больше года провел в этой кунсткамере, где вместо экспонатов треки и микстейпы, интервью и слухи про Окси, теперь у Славы есть возможность поговорить с виновником шума. Вживую Оксимирон все такой же выебистый жид, которому так и хочется иногда съездить по еблету, но по большей части Слава не испытывает неприязни или симпатии — только азартный интерес, желание запустить пальцы в его внутренности и как следует покопаться. На третий день Мирон уходит куда-то, возвращается через несколько часов с пакетами продуктов и травой. Посреди ночи они стоят на балконе и курят, обсуждают поэзию — как, блять, романтично. Мирон смешно двигает руками, пытаясь объяснить понравившуюся строфу, и Слава понимает, что в ушах шумит, и он понятия не имеет, о чем Окси сейчас ему задвигает. Он что-то переспрашивает, смотрит Славе в глаза, повторяет последнюю реплику: — Я ожидал, что в баттле ты будешь трясти моим грязным бельем, а ты не стал. Слава трясет головой и отворачивается. Думает, как сформулировать мысль, но из-за травы сосредоточиться очень трудно. Когда Слава, наконец, проговаривает про себя то, что собирается сказать, и поворачивается к Мирону, тот улыбается, опершись спиной о перила балкона. Вызывающая поза, этот вздернутый нос; Славу всегда восхищало то, с каким чувством собственного достоинства может выглядеть этот щуплый, низкорослый человек с помощью одного невинного движения головы. — Меня не интересует, в каких позах ты спал. Меня интересует, что ты сделаешь, если я подойду ближе, — механическим голосом говорит Слава и замирает весь, легкие словно перестают пропускать воздух. Мирон улыбается еще шире и вдруг сам делает шаг. Трава, наверное, действительно хорошая, забористая, Славе хочется истерично хохотать от происходящего, но еще больше хочется схватить Мирона за шею и больно укусить за какое-нибудь видное место. Ему просто интересны любые его реакции — он видел, как выглядит Окси, когда разбираешь, глядя ему в глаза, весь его творческий путь, но он понятия не имеет о реакциях другого толка. Знать человека так хорошо, изучить то, чем он занимается долгие годы, но при этом не иметь никакой возможности предсказать его мысли или поведение — вот это Славу слегка раздражает. Выдергивает обратно в реальность едкий дым, который Мирон выдыхает ему в лицо. Он стоит совсем рядом, на губах — блаженная улыбка, и когда Слава дергается, он рефлекторно вцепляется ему в руку, не давая отстраниться. Между ними расстояние — всего ничего, но если на баттле хотелось плюнуть в лицо или как следует кулаком съездить, то сейчас Слава ощущает, как чешутся кончики пальцев от желания просто потрогать. Мирон севшим от травки голосом принимается цитировать что-то на английском, потом затягивается и опять выдыхает Славе в лицо. От дыма слезятся глаза, тут же хочется кашлять, но Слава послушно втягивает губами, чувствуя, как больно сжимается горло от едкого привкуса. Кто первый подается навстречу — непонятно. У Мирона шершавые губы, он чуть улыбается в поцелуй, даже тихонечко стонет, и этот звук лучше любого его трека. Слава все-таки обхватывает ладонями лицо Окси и думает мимоходом, что, скорее всего, они оба обкурились и окончательно ебнулись. Через какое-то время они оба, как по команде, падают на холодный пол балкона, и Мирон таки садится к Славе на колени. В голове творится непонятно что, хочется резко спать и блевать, горизонт перед глазами ползет вверх. Желания целоваться особо нет, но Славу подкупает то, с каким рвением Окси подается к нему навстречу всем корпусом, словно перед ним — спасение, мессия, не иначе. Мирон мягко запускает пальцы в волосы на его затылке, перебирает осторожно, на пробу, и Слава не выдерживает и коротко стонет ему в рот. Он не закрывает глаза ни на секунду и видит, как в окне отражаются взрывающиеся в небе фейерверки. «Я помню, как я узнал о тебе Ты звезда теперь, а тогда никто не знал, хоть убей» Губы шевелятся, напевая, прежде чем Слава понимает, что к чему, и просыпается окончательно. Стерильно белый потолок противно слепит глаза, приходится не без труда перевернуться на бок. Мирона в комнате нет, но его голос разносится из динамиков, что стоят на полочке над кроватью. Он сидит, скрючившись, на кухне, неотрывно взглядом смотрит в открытое окно, курит и даже не поворачивается, когда заходит Слава. Первым делом он замечает внушительных размеров синяк на шее Мирона, и от этого становится так гадко, даже не стыдно, а просто неприятно. Слава смутно помнит события после второй самокрутки с травой, но уверен, что дальше нелепых поцелуев и обнимашек во сне они не зашли. Спрашивать ни о чем таком не хочется, Слава вообще не любитель разбираться в отношениях, особенно с ебаным Оксимироном, у которого он и так задержался непозволительно долго. Конечно, ему изначально приходить не стоило, но что было, то было. Слава хочет развернуться и уйти (в который раз за последние дни?), но он же не какая-нибудь истеричка, он может разрешать затруднительные ситуации по-взрослому, без ненужной драмы. Правда, в этот раз ситуацию даже обрисовать сложно — вроде что-то происходит, а вроде и нет. Он ногой пинает свободный стул, подвигая его ближе к себе, и садится. Мирон, наконец, отмечает его присутствие и протягивает пачку сигарет. На нем из одежды только трусы и черная растянутая толстовка, на ногах кожа гусиная, и Славе вдруг хочется его чем-то укрыть — это не забота, ясен красен, решает он, а просто инстинктивное желание сделать так, чтоб человеку было не холодно. Он заставляет себя не двигаться. В лучшем случае, им предстоит неловкий разговор, прям в лучших традициях жанра. Было бы хорошо, если б завалилась прямо сейчас девушка Мирона, например, или его нынешний ебарь — Слава понятия не имеет о личной жизни короля рэпа, но эти догадки вызывают придурочный смех. Мирон смотрит на него усталым, прямым взглядом, и это самые ужасные пять секунд. — Не хочу знать, о чем ты сейчас думаешь, — говорит он, снова отворачиваясь. По его голосу можно сделать вывод, что угрызений совести Мирон не испытывает, но выглядит он каким-то потерянным, словно думает о чем-то ужасном, что случилось сегодня утром и о чем Слава знать не знает. Более того, понимает он, и не узнает никогда, ведь Окси так рьяно защищает от него некое подобие своей личной жизни, что готов говорить двадцать часов о книгах, чтобы не говорить минуту о том, что ему нравится. Славу это не обижает. Они друг другу никто, это нормальное положение дел. — Ты включил свою песню, — вырывается у него прежде, чем он успевает подумать, стоит ли начинать разговор. На лице Мирона появляется легкое подобие улыбки, и это имеет свой эффект — когти, что сжимали у Славы внутренности, тут же ослабляют хватку. — Я пытался тебя разбудить, но ты крепко спишь. Подумал, что мой хуевый альбом, который ты так ненавидишь, точно поднимет тебя на ноги. Слава ржет в раскрытую ладонь. Пусть чертов жид думает, что смешно пошутил, но Слава откровенно угорает над собой и над тем, что ему так нравится слышать этот голос, эти интонации, когда они, блядь, успели так подружиться? — Зачем будил? Мне свалить? — спрашивает Слава, поднимая голову и встречаясь взглядом с Мироном. Он ему прикуривает, дает зажженную сигарету и молча мотает головой. Неловкость медленно отступает, но ей на смену приходит совсем ненужное беспокойство. Слава замечает, что таблетки, которые лежат на полупустом подоконнике, остались нетронутыми со вчерашнего вечера. За три дня он изучил повадки Мирона, словно наблюдал за диким зверем — он знает, какие пилюли тот принимает и в каких количествах, и почти уверен, что ни одна из них не совместима с травкой, которую они так задорно на двоих выкурили. Слава с минуту пялится на засос на шее Мирона, не зная, как выразить свои мысли, идущие в еще пьяной голове нечетким строем. Хриплый голос Мирона доносится до его сознания будто с опозданием: — Пожалуйста, не надо. Слава смотрит на его уставшие глаза — наверное, сегодня вообще еще не ложился, придурок — и откровенно не знает, как реагировать. На инстинктивном уровне они, кажется, говорят на одном языке и понимают друг друга, но нужно что-то делать с внешней оболочкой. — Ты ведь здесь не для этого, — говорит Мирон, и в его голосе все отвращение мира, — не для того, чтобы утешать меня, блядь. Слава пожимает плечами — ну да, нихуя не для этого. Хочется спросить, для чего же он тут тогда, но Слава прикусывает язык. Не хочется превращать все в попсовый мотивчик голливудского кино, хочется, чтобы их нелепые недоотношения так и остались артхаусным фильмом, в котором они двое — непонятые страдальцы. Слава, конечно, не такой, но сейчас он в чужой системе координат, поэтому остается лишь подыгрывать. Примерно миллион вопросов остаются невысказанными, так и будут дальше лежать на кончике языка. Слава думает, что он на эту душещипательную хуйню не подписывался, знать про депрессию и двадцать гендеров не хочет. Ему не нужна заумная чушь, что привез Мирон из Европы и которую он так любит цитировать за пьяными разговорчиками, поэтому Слава глубоко затягивается и спрашивает: — Тебе правда нужны плетки, чтобы кончить? Мирон смотрит на него так, словно Слава выбрал ту единственную верную дорожку из предложенных, хотя вариантов была тысяча. На его лице появляется кривоватая улыбка, от которой холодеет под коленками. — Да нет, — отвечает просто, — не нужны. Он снова забирается к нему на колени, и Слава обещает себе больше не оставлять засосов.