чем сложнее, тем проще

Букер с порога спрашивает Славу, какого хуя он не отвечает на звонки полнедели. Он заходит в квартиру и сразу принимается орать, плетется на кухню, не снимая кроссовок и, судя по звуку, открывает холодильник и шарится там в поисках чего-нибудь алкогольного. Следом за Федей в Славину каморку вваливается Ваня, который на удивление ведет себя куда тише, чем Букер, но тоже задает тот самый вопрос. Честно говоря, Славе меньше всего на свете сейчас хочется делать три вещи: говорить с людьми, говорить конкретно с Букером и отвечать на вопрос, где он ошивался последние четыре дня. Фаллен приземляется рядом с ним на продавленный диван и молча протягивает пивасик. Слава берет бутылку, откупоривает и жадно пьет — он не то чтобы скучал по вкусу дешевого Клинского, но чувствует вину за то, что успел за короткое время привыкнуть к чистой, словно вылизанной квартире Мирона, к его дорогущему алкоголю и не менее дорогим сигаретам. Букер продолжает что-то орать с кухни, рассказывать, кажется, про Фаину, и господи боже, не было еще человека среди знакомых Славы, которого бы еще все эти истории не доебали. Ваня чокается с ним бутылками и говорит с улыбкой: — Я кормил Коху, можешь не волноваться. — Спасибо, братан. Слава бросает взгляд на кошку, которая спокойненько спит на его незаправленной кровати. Как-то по пьяни много лет назад они с Фалленом упоролись настолько, что стали планировать собственные похороны. Тогда выяснилось, что ничего ценнее, чем Коха, у Славы нет, поэтому он отдал Ване дубликат ключей, чтобы тот заботился о животине, если его самого вдруг переедет бульдозер или придавит роялем. Ваня перемещается за компьютерный столик и нажимает кнопку включения. Ему, кажется, совсем неинтересно, где же Слава был и почему не отвечал на звонки и сообщухи — достаточно того, что он в итоге вернулся. Телефон вибрирует, и Слава тут же его хватает и уходит с ним на балкон — еще не хватало, чтоб друганы узнали, что у него подключены мобильные уведомления на каждый твит Оксимирона. Слава честно старается не писать, но все эти мокрые поцелуи, неловкие касания как в подростковой драме то и дело появляются у него в голове. Он чувствует себя солдатом, вернувшимся с давно окончившейся войны. У него флешбеки и фантомное ощущение рук Мирона по всему телу. Слава готов поклясться, что за несколько недель не было ни дня, когда он бы чувствовал, что находится в квартире один — постоянно мерещится сгорбленная фигура Мирона на шатком кухонном стуле, книжка на подоконнике больно уж похожа на айпад, которого у Славы отродясь не было, даже вкус дешевых сигарет напоминает дорогие Мальборо. Это все становится похожим на болезненную одержимость. Конечно, он не пишет первый, хотя и понимает, что ведет себя в точности как выебистая дрянь. Правило «хочешь поговорить — позвони сам» работало как часы все двадцать семь лет, пока не случилось это лето, этот баттл и эти дурацкие несколько дней в квартире Мирона. У Славы будто немеют пальцы, когда он пытается набрать сообщение, и это бессилие очень бесит и заставляет себя самого ненавидеть. Время бежит своим чередом; кошка сидит на стуле и внимательно наблюдает, как Слава апатично помешивает вареники, которые пролежали в холодильнике так долго, что жрать их сейчас — дело очень отважное. На часах почти полночь, они спешат минут на двадцать — Славе каждый раз лень себя заставить их снять и настроить по-человечески. Из планов на ночь — включить какой-нибудь боевичок, потом погамать или стрим сделать, как попрет. Он пишет Саше и спрашивает, как дела. Она отвечает, что смотрит мультики с сестрой. Следом за ее сообщением приходит смс от Аутиста, и Слава роняет горячую ложку аккурат себе на ногу. И вареники, и Саша, даже Коха — все сразу становится таким незначительным. — Приезжай, — читает вслух Слава. Его хватает только на то, чтобы выключить газ и почти бегом ринуться в комнату переодевать домашние спортивки. Он успевает добраться до метро, попадает под дождь, зачем-то в круглосуточном покупает упаковку чая и печенья и ржет сам с себя — как будто к бабе на ночь собрался. Еще б цветов купил, джентльмен херов. Расстояние до квартиры Мирона он преодолевает так быстро, что у двери приходится затормозить, чтобы отдышаться. В голове бьется так много идиотских мыслей, и требуется минуты три, дабы привести себя в порядок. Слава признается себе, что по-прежнему не может ничего сказать наверняка — как обычно, если дело касается Окси. Он не удивится, если тот встретит его с улыбкой до ушей и кинется обниматься, не удивится, если они с порога начнут сосаться, а про печеньки с чаем все забудут. Черт, он не удивится, даже если этот упоротый карлик ему вообще дверь не откроет. Слава успевает постучать два раза, и на пороге появляется Мирон — бледный, угрюмый, в одних штанах — и приглашает жестом войти. Кажется, они опять будут играть в его непонятную игру без правил и задач, но Слава, черт побери, согласен на эти невнятные условия. Он почему-то думает про вареники, которые так и остались плавать в горячей воде, и на него накатывает удушающая печаль. — Пошли курить, — хрипло зовет Мирон из комнаты, пока Слава стягивает кроссовки. Слышать его голос — не то что бы удовольствие, но чувства точно близкие к приятным. Как будто родители, которых ты вроде ненавидишь, с которыми пять лет как не живешь, но все равно звонишь и тихонько радуешься, когда слышишь знакомые голоса в трубке как подтверждение, что все живы, все в порядке. Слава думает, что, наверное, у Мирона очередной перепад настроения или что-то посерьезнее, но вот как ему помочь-то? Зачем он опять приперся? Пора, конечно, признать, что его просто тянет за этим гамельнским крысоловом, но легче себе сказать, что происходящее чисто по фану. Он смотрит на спину Мирона, послушно идет за ним на балкон, закрывает дверь за собой и берет предложенную сигарету. У него красивая спина, по ней так и хочется провести рукой, и Слава знает, что Окси ему позволит, если он решится. Как всегда холодно, как всегда ничего не понятно, как всегда Мирон курит очень красиво, словно актер из фильма, затягиваясь глубоко и выдыхая ровненькие кольца дыма. Потом хватает валяющуюся на полу балкона толстовку и натягивает на тело. Наверное, надо что-то сказать, думает Слава, но Мирон сам поворачивается к нему и спрашивает, глядя прямо в глаза: — Ты завтра работаешь? — Неа. Я уволился. — Хорошо. — Он опять отворачивается. Они молча докуривают, потом Мирон вдруг подходит совсем близко и берет его за руки. Слава чувствует себя так, словно ему кто-то сильно засадил в живот — в ушах шумит, легкие не пропускают воздух. Он чувствует, как у Мирона трясутся руки, когда тот растирает его ладони большими пальцами. Я — тот, кто должен сказать за тебя то, что для тебя грешно. Охуительно, думает Слава, просто прекрасно. Кажется, у него долбанная суперспособность — в неподходящие моменты вспоминать строчки из песен Оксимирона. Классно, правда. Кому-то летать и мир спасать, а ему — вон, цитировать жида. Реальность будто плавится и снова идет всполохами, прям как в тот раз, когда они впервые нарушили границы. Когда Слава кладет два пальца на губы Мирона и медленно ведет, очерчивая линию до уголков, то думает лишь о том, насколько пидором он стал с этим мерзким жидом. Это ж совсем ненормально — лапать мужика за ебало и при этом испытывать такое сильное, животное желание дотронуться до остальных частей его тела. Мирон смотрит ему в глаза, чуть придерживая одной рукой за запястье, затем медленно, словно в хорошем порно-фильме, открывает рот и шумно сглатывает. Слава, как околдованный каким-то магическим воздействием, толкается ему в рот двумя пальцами, тут же касаясь шершавого, мокрого языка. Мирон давится, но молниеносно схватывает его за руку двумя ладонями, не позволяя убрать пальцы. Слава смотрит на него недоуменно, почти восторженно, и все силы уходят на то, чтобы не застонать в голосину — Окси принимает его пальцы почти до костяшек, неотрывно глядя ему в глаза. Слава чувствует, как мелко сокращается горло Мирона, как дергается его кадык, а глаза наполняются влагой. Он разводит пальцы в стороны и слышит, как Мирон начинает тихо скулить. И чтобы кончить, мне нужны плетки, японки и тентакли, проносится у Славы в голове весьма некстати. Он чувствует, как Окси жмется к нему всем телом, причем, судя по всему, делает это инстинктивно, не специально. Смотрит с улыбкой, как он глотает его пиздец какие длинные пальцы и даже не давится, и вслух говорит: — Да тебе явно не нужны плетки, чтобы кончить. Мирон перехватывает его руку поудобнее и ведет сам — медленно, словно врач на важнейшей операции, вытаскивает пальцы из своего рта, и Слава готов поклясться на чем угодно, что ничего охуеннее в своей жизни он не видел. Слюна тянется за кончиками пальцев, у Мирона губы блестящие и влажные, а глаза на мокром месте. Он какое-то время держит Славу, а потом бережно отпускает. Вытирает свой рот, поправляет толстовку и говорит севшим, совершенно охуительным голосом: — Чего ты прицепился к этим плеткам? Я скоро подумаю, что тебя такое заводит. И улыбается так самодовольно, что хочется сжать его шею до победного хрипа. А потом уходит, оставляя Славу стоять на балконе.