чем сложнее, тем проще

В квартире-больничной-палате ничего предсказуемо не изменилось за время отсутствия Славы, наверное, Мирон и сам бывал здесь не так часто из-за концертов и перелетов. Все такие же белые стены, этот дурацкий матрас, дверь на балкон приоткрыта — холодно. Отовсюду веет сквозняком и пронизывающей тоской по чему-то безвременно ушедшему. Вечером Слава готовит лазанью, а Мирон куда-то сваливает на несколько долгих часов. Он разве что с кошкой не начинает разговаривать, которая трется о его ноги, и думает, что это даже более жалко, чем те их нежные обнимашки в Славиной квартире. В голове чей-то голос упрямо твердит, что Окси не вернется, а если и вернется, то выпрет его из своей больничной палаты, а то здесь и без Славы слишком уж много сумасшедших. Идея бредовая, конечно, но за семь месяцев, что они были порознь, Слава так старательно взращивал в себе подозрения и навязчивые идеи, что от некоторых будет нелегко избавиться. Мирон, конечно, возвращается. В руках — куча пакетов со жратвой, за спиной стоит Рудбой и глупо ухмыляется. Все это отдает в груди легкой ностальгией по тем странным неделям, когда можно было делать вид, что ничего серьезного не происходит. Слава смотрит на них с ложкой в руках, пока они разуваются в коридоре, и думает, что точно мутировал в какую-то слабенькую и чувствительную версию себя, ибо готов чуть ли не заорать, что сейчас рад видеть милую рожу Охры. Никто из них не говорит по поводу долгожданного воссоединения, и эта тема так неловко витает в воздухе, но Слава думает, что это просто нужно переждать, он справится. В конце концов, семь месяцев так правдоподобно делал вид, что все в порядке, так что ему не составит труда изобразить некое подобие радости теперь, когда все действительно идет как надо. Втроем они заваливаются на матрас, смотрят тупые видео на ютубе, ужираются пивом и засыпают в одежде. Тощий, длинный Охра очень компактно умещается с самого краю, Мирон во сне знакомым движением перекатывается и приваливается к спине Славы, но не обнимает, а только шумно дышит куда-то меж лопаток. Слава же не может уснуть еще часа три, потому что сердце колотится как бешеное, а мысли скачут будто кролики. На следующее утро Охра перед уходом доверительным шепотом говорит, что таблетки Мирон не пьет, пока что все в порядке, и уходит. Слава пишет Фаллену смс. Наверное, рано или поздно придется объяснить всю ситуацию, выложив перед Ваней события целиком, но это уже не кажется таким страшным делом. В конце концов, самое страшное уже позади. Мирон пытается взять Славу с собой в студию, чтобы тот увидел, как они с Порчи и Рудбоем пишут треки, застал творческий процесс, так сказать. Слава говорит, что не согласится ни за какие коврижки и минеты, ибо треки Оксимирона — зашквар, лучше уж на сольник Антихайпа съездить, всё больше пользы для культуры будет. Мирон ржет и обещает прийти. Они не спят друг с другом две недели, и Славе уже начинается казаться, что он больше никогда не сможет себя заставить коснуться Мирона. Весь флер романтики, который был в прошлом году, все это напряжение, что выливалось в дрочку на балконе и нежный секс с удушением на матрасе, куда-то исчезли, им на смену пришла тупая тревога. Славе в голову приходит сравнение с боевой раной: сначала тебе очень больно, потом становится чуть лучше, но все равно саднит, от дождей за окном побаливает до тех пор, пока окончательно не затягивается. Но чтобы снова научиться бегать с зашитой дырой в животе, нужно дать себе время привыкнуть. Вот и они привыкают, наверное. Мирон говорит, что через два дня уезжает в тур, и это значит, что следующие несколько недель они не увидятся. На предложение поехать вместе с окси-табором Слава отвечает отказом — лучше уж он останется в Питере и сделает что-то реально полезное для культуры протеста, например, трек с Валентином Дядькой запишет. В день отъезда он встает затемно, чтобы приготовить еду, и из ванной уже выходит Мирон — весь идеальный, в выглаженной рубашечке и с ясным взглядом. На лице мерзкая (приятная) улыбка, от которой даже спустя такое долгое время у Славы прошивает нервной волной умиления вдоль позвоночника. Чтобы не выдать своего смятения, он трясет кухонной лопаткой, перемазанной сметанным соусом и иронично замечает: — Вот, готовлю тебе завтрак как настоящая послушная женушка. К твоим услугам, Соня Мармеладова. В ответ Мирон предсказуемо начинает затирать про феминизм и некорректность выражения, про то, что так про женщин шутят только отсталые люди образца прошлого десятилетия, как минимум, а Гнойный вполне себе умный мальчик. Слава закатывает глаза так далеко, что, кажется, видит черепную коробку изнутри, со стороны затылка, но отмахивается и соглашается. Он так старательно делает вид, что заумные речи Окси с цитатами и отсылками к научным статьям, что еще не перевели на русский язык, ему совершенно до фени, но в реальности же есть мало вещей, которые были бы более приятны, чем хитровыебанное щебетание Мирона на темы высокие. Кажется, он уже готов слушать даже лекции про породы собак и продолжительность жизни тараканов в исполнении Мирона. Они завтракают, Мирон оставляет на кухонном столе книгу Ле Гуин с просьбой прочитать, потом быстро одевается и уходит, не разрешая Славе себя проводить — на улице холодина, чего он будет выскакивать в одних спортивках, а на то, чтобы одеться как следует, времени уже нет. На прощание они долго мнутся у порога, на лице Мирона опять появляется то скорбное выражение лица, которое про себя Слава называет «пни или пожалей». Он думает, что и ему пора бы уже проявить если не инициативу, то хотя бы решительность, и обнимает Мирона, когда тот стоит в теплой дутой куртке и с чемоданом. — Пиши, — говорит Мирон и целует прямо в губы, так целомудренно и аккуратно, будто боится повредить восковую статую. А потом уезжает в аэропорт. Слава думает, что у него масса времени, чтобы подумать о том клубочке Ариадны, который вроде получилось размотать, но это не точно, и идет в магазин за кошачьим кормом и пивом. У него действительно получается. Впервые в жизни Слава чувствует себя взрослым человеком, когда за две недели осуществляет то, что запланировал: раскладывает по ментальным полочкам все, что требовало наведения порядка и касалось Окси так или иначе, находит удаленную работу, звонит, наконец, маме по скайпу, зовет Фаллена на пиво и рассказывает всю историю от и до. Ваня реагирует как-то даже чересчур спокойно, и если бы Слава не знал его столько лет, то мог решить бы, что ему все равно. В конце концов, они тут все большие мальчики, которые понимают, в какие дела лезть не стоит вообще. Мирон исправно присылает ему фотографии и смешные видео из гримерок и фургончиков, которые поначалу Слава никак не комментирует — слишком уж неловко в этом статусе недобойфренда или слишком-другана. А потом становится еще более неловко не реагировать на подобные умильные вещи, к тому же, они действительно поднимают настроение. Он обнаруживает для себя интересный факт: в этой белой квартире без Мирона хочется повеситься или что-нибудь с собой сделать неприятное. Скорей бы этот придурок вернулся. Слава делает селфач и отсылает, предварительно выбрав одну из сотни сделанных фотографий. Мирон отвечает мгновенно, пишет, что Славе не мешало бы выспаться и что он скучает. Опадают листья с ясеня, думает Слава, нихуя себе, нихуя себе. Он предполагает, что, наверное, именно так и переманивают мужиков-натуралов на темную сторону, но если быть до конца с самим собой откровенным, то нельзя не признать: вряд ли Слава кристально чистый натурал, если с упоением кинулся вылизывать гланды другому мужику, стоило тому лишь пальчиком на балконе поманить. Очень велик соблазн тупо отшутиться на сообщение Мирона, либо написать в ответ что-то запредельно пошлое, но когда Слава начинает набирать юмореску про экзистенциальную дыру в заднице, то желание вдруг пропадает. Что, если жид к нему со всей душой, а он как скотина себя ведет? Нет, надо ценить момент, не каждый день все-таки самый интеллектуальный эмси всея Руси пишет, что скучает. Слава пишет: «Я тоже», и больше до возвращения Мирона они не обмениваются ни словом. Он записывает на листке бумаги все, что хочет сказать, когда тот приедет домой. Я научился готовить ризотто. У Кохи несварение от твоего дорогого корма, ушлепок. Надо убрать весь мусор с балкона. «Волшебник Земноморья» классный. Я нашел твои детские фотки в одной из книг. Кто бы знал, что тебе так не идут волосы, лошара. Кажется, сейчас многие вещи становятся гораздо проще. Посреди ночи в квартиру заваливается Рудбой, который Окси на себе тащит, придерживая за пояс — тот, судя по невнятному лепету, налакался в честь окончания тура. Незаслуженно разбуженный и оттого раздраженный Слава все равно ощущает, как улыбка растекается по лицу, и он ни черта не может с ней сделать. — Вода с лимоном наутро, — напоминает Охра про средство от похмелья, которое всегда помогает Мирону, и быстро сваливает. Слава хмыкает; еще всякие там мальчики не учили его, как справляться с делами, касающимися алкоголя. Он тащит Мирона в комнату и аккуратно опускает на матрас. Пока роется в шкафу в поисках чистой и теплой домашней одежды, Окси заплетающимся языком рассказывает, как было весело и круто, какие у него охуенные фаны, как он устал, как хочется спать и жрать одновременно, но больше все-таки спать. Слава слушает его с улыбкой, помогает снять одежду, и Мирон послушно поднимает руки, позволяя с себя снять толстовку, пропахшую сигаретами и бухлом, вся эта ситуация опять напоминает те ебанутые два месяца, что были так давно, словно десять лет назад. Но теперь в движениях Окси нет той надломленной покорности, нет чувства, что он давно сломан и не знает, что с этим поделать. Теперь он просто похож на обыкновенного счастливого человека, какими бывают люди, когда выпьют достаточно алкоголя. Мирон ловит взгляд Славы и как будто резко трезвеет, говорит четким, спокойным голосом: — Не сравнивай. Сейчас все по-другому. С одной стороны, услышать это — охуенное облегчение, но с другой, Славу даже слегка пугает, что Мирон может то ли мысли его читать, то ли — что даже еще хуже — видит насквозь его переживания. Он ничего не отвечает, лишь молча выключает свет и почти сразу засыпает, чувствуя руки Мирона на своей талии. В голове вьются красивые метафоры, и Слава решает, что, наверное, он слишком много общается с этим ебаным представителем культуры, который так любит цитировать высокопарные стихотворения в самые неподходящие моменты. Карфаген внутри уже не горит — от него ничего не осталось. Слава думает, что на месте этого пепелища он построит новый город. Они трахаются тем же утром, получается скомканно и быстро. Мирон, едва проснувшись, тянется к нему первый, и Слава ловит его пальцы ртом. Под руками — будто горящая кожа, взрывающаяся маленькими невидимыми бомбами, и это ужасно приятно, даже приятнее, чем вес чужого тела на бедрах. Ближе к полудню они сидят на кухне, Мирон играется с кошкой и выглядит таким очаровательным, что Слава про себя не устает охуевать: скажи ему кто-нибудь год назад, что он будет применять слово «очаровательный» в отношении лысого жида-карлика, послал бы далеко и надолго, а потом бы еще полдня заливисто ржал. Сейчас Оксимирон, весь такой язвительный и ранимый, сидит на стуле, поджав одну ногу, пока Слава готовит завтрак, изредка поглядывая на красные следы от своих же пальцев на его шее. Тело Мирона вообще как мечта эгоистичного старшеклассника — болезненно бледное, худое, царапины и синяки на нем заживают как на восставшем трупе с нулевой регенерацией тканей. Славе не очень нравится его калечить и оставлять отметины, но когда Мирон сам просит об этом своим невозможным голосом, приходится повиноваться. — Поехали в «Икею», — вдруг предлагает Мирон. — Кровать купим. Заебал уже этот матрас. Слава давится чаем. Раз за разом этот человек находит все новые способы удивить. — Ага, может, сразу в ЗАГС заедем, свадьбу сыграем? — ржет в кружку, стараясь не выдать легкий приступ паники. — У нас с тобой оба свидетеля будут Ванями, какое сказочное совпадение! Мирон улыбается и молча пожимает плечами. Коха трется о его ногу, мурлычет так, словно он — самый лучший представитель рода человеческого. — Понимаешь, чувак, кровать — это слишком серьезный шаг, — Слава пытается выглядеть серьезным, но ржать хочется все-таки сильней. — Я соглашусь, если ты мне пообещаешь секс в Олимпийском. Мирон смотрит на него из-под опущенных ресниц, такой весь загадочный лирический герой, блять. — Забились. Через пару дней кровать они все-таки покупают. В конце октября Слава соглашается поехать с окси-табором в Москву. Там не так холодно, как в Петербурге, но Мирон все равно умудряется подхватить простуду. Вся пидорская шайка так заботливо кутает его в одеяла и притаскивает бесконечные таблетки, что Славе на какое-то мгновение становится завидно: у него никогда не получалось и вряд ли получится так открыто показывать свои чувства и не ощущать себя при этом полным идиотом. Все, на что его хватает– это заваривать чай раз за разом, хотя хочется делать гораздо больше. За пару дней до концерта в Олимпийском Мирон вроде как приходит в норму, но продолжает пить свои ударные антибиотики, чтоб уж наверняка. У них выдается один свободный день перед главным шоу в жизни Окси, и Слава лихорадочно размышляет, как ему себя вести. Надо поддержать или делать вид, что ничего особенного не происходит, как будет лучше-то? Мирон сам подсказывает ему модель поведения — тащит их гулять по Москве, вот просто так, без автомобиля и дорогих ресторанов. Они гуляют по паркам и бесконечным аллеям, ветер задувает под воротник, а Слава в конце дня даже не может вспомнить, где они были. Это все так неважно и мелочно, важно то, что Мирон ржет над его шутками, рассказывает про забавные случаи из прошедшего тура, да и в целом выглядит так, будто он, наконец-то, здоровый человек, сумевший собрать себя воедино из нескольких кусочков. Краем сознания Слава понимает, что это иллюзия, что впереди его наверняка ждут рецидивы с недельным молчанием и приступами истерики, но на этот раз он обещает себе, что будет готов. Концерт в Олимпийском, конечно, шикарный. Слава наблюдает за действом из-за кулис, смотрит на совершенно счастливого Мирона, который скачет и прыгает по сцене будто спортсмен-пятиклашка. Антихайпу вряд ли когда-нибудь удастся достичь популярности такого вот размаха, но не радоваться за окси-табор трудно. После концерта Охра улыбается, когда стаскивает маску и проходит мимо. В ушах шумит, и Слава не с первого раза слышит, что Мирон ему говорит. Переспрашивает, но бесполезно — тот уже тащит его в гримерку, такой счастливый, мокрый как мышь, а за закрытой дверью стаскивает футболку и опускается перед Славой на колени. Он запускает пальцы за кромку ремня, касается его кожи; взгляд у него безумный, а ладони впервые горячие. — Олимпийский. Я же обещал, помнишь? — говорит осипшим голосом, когда смотрит снизу вверх, расстегивая брюки. Славы хватает только на то, чтобы криво ухмыльнуться в ответ. В начале декабря приходится ненадолго вернуться в Хабаровск, чтобы повидаться с семьей. У Славы привычно начинает тянуть в животе тревогой, когда Мирон не отвечает три дня подряд. Через неделю он возвращается в Питер и застает в квартире Охру. — Опять, — коротко говорит Ваня и дает Славе список таблеток с подробными указаниями. Накатывает неприятная волна ностальгии, вспоминаются те стерильно-молчаливые недели, когда Слава остался впервые один на один с болезнью Мирона в этой больничной палате. Тогда все было по-другому, страшно и непонятно, но сейчас есть диагноз, есть таблетки и примерная модель поведения. Но когда Слава заходит в комнату и видит, как Мирон лежит на кровати, подтянув колени к лицу и вперившись куда-то перед собой невидящим взглядом, то понимает, что к такому невозможно подготовиться. Наверное, это всегда будет его бить под дых. Слава включает «Ежемесячные» на минимум громкости и ложится с Мироном рядом. Он опять чувствует себя санитаром в отставке, которому приходится надевать свой выцветший медицинский халат только для того, чтобы помочь хорошему знакомому. Первые три дня проходят тихо и спокойно, Мирон даже немного разговаривает с ним, не отказывается от еды и таблеток, а под вечер вырубается мгновенно и крепко спит до самого обеда. Один раз они вместе с Охрой везут его к врачу, где Слава сидит под дверью, отказавшись присутствовать. Ему кажется, это что-то слишком личное, запретная секция, к которой у него пока что нет доступа. Потом на смену приходят дни истерик — так их окрестил для себя Слава, — когда Мирон принимается швырять книги и орать, что все они — рабы пластмассового мира. Цитирует Уитмена и время от времени напевает лиричную партию Шиноды из «Castle of glass». На самом деле, даже во время своих приступов он говорит вполне осознанные и интересные вещи, но глаза у него при этом совершенно безумные, и пальцы так сильно впиваются в сжатые ладони, что потом остаются красноватые следы. Слава каждый день сидит с ним рядом, уже не пытаясь разобраться в собственных ощущениях — ненависти или жалости он не испытывает, просто ноющую боль в висках от невозможности помочь, снять рукой все тревоги и болезни. Икар, Икар, сойди с карниза, Ты перебрал, людишки снизу Ползают мокрицами, мазки на полотне асфальта, Хочется напиться, встать в окне и стильно сделать сальто. В начале второй недели Мирон будит его посреди ночи. В комнате темно, только небольшая полоска света от фонаря выглядывает из-за шторы; кровать издает глухой звук, когда Мирон садится Славе на бедра. Они не трахаются всю неделю, об этом откровенно даже думать не хочется, потому что Окси смотрит безжизненным взглядом куда-то в сторону, когда с ним разговаривают. Но сейчас, когда он что-то вполголоса нашептывает ему в ухо, обхватывая за шею крепко-крепко, и чуть привстает, позволяя стянуть с себя штаны, Слава водит руками по его спине и понимает, как ему не хватало этих ощущений. С кухни слышится грохот — наверное, Коха опрокинула что-то со стола. Мирон поддевает края толстовки одними пальцами и тянет вверх, при этом неотрывно смотрит Славе в глаза. Таким он нравится ему больше — с прямым, осмысленным взглядом, мягкой улыбкой и сбитым дыханием. Такое ощущение, что он со всем справился, что бы это ни было, снова пришёл в себя, хотя краем сознания Слава понимает, что это, скорее всего, явление временное, даже мимолетное. Слава думает, что хорошо бы сейчас опрокинуть Окси, схватить под коленки и ебать до тех пор, пока у него голос не сядет. Он уверен, что ему позволят сделать все, что Слава ни попросит; в голове расцветают очерченные болезненно-красным картинки, где Мирон лежит, уткнувшись лицом в кровать, и сдавленно стонет, пока Слава держит его за шею. Но в реальности не получается себя заставить даже укусить как следует под челюсть. Мирон в его руках выглядит таким жалким и маленьким, снова похудевшим и осунувшимся. Они какое-то время просто целуются, давая себе возможность привыкнуть; Слава водит руками по торчащим лопаткам, гладит вдоль позвоночника кончиками пальцев, чувствует, как Мирон от этого движения рефлекторно выгибается, начинает мелко дрожать всем телом. Из приоткрытого макбука все еще играет тихая музыка; Мирон откидывается на спину в жертвенном жесте, картинно раскинув в стороны руки, и просит Славу его ударить. Чтобы кончить, мне нужны плетки, тентакли и гуро. Ага, блять, конечно. Мирон отвечает коротким «Еще» на очередную несильную оплеуху. Слава внимательно рассматривает покрасневшие щеки и думает, что по сравнению с Окси и демонами, которые томятся в его голове, он тот еще пай-мальчик. Что он, оказывается, любит нежный и долгий секс, никаких тебе тентаклей и гурятины. Наутро у Мирона проступают синяки на шее и предплечьях, но выглядит он сам ужасно довольным. После завтрака они едут за елкой и новогодними игрушками. Мама с сестрой звонят тридцатого числа по скайпу, племяшка лезет в камеру и все время хохочет; Слава его очень любит, он вообще по ним всем страшно соскучился, но до февраля решил остаться в Петербурге. Семья удивительно спокойно воспринимает эту новость, сестра даже отпускает комментарий по поводу новой пассии, и несмотря на плохое качество видео, Слава видит, что она ухмыляется. Весь последний день года Мирон молча читает Маркеса, застыв в нелепой позе на краю кровати, пока Слава готовит жрачку. Он совсем не обижается, ведь лучший способ помочь, который может ему предложить Окси — это не пытаться помочь, а держаться от кухни максимально далеко; с готовкой у него дела обстоят едва не хуже, чем с ментальным здоровьем. Ближе к вечеру они в пух и прах ссорятся на тему нового трека Замая, и Слава швыряет ложку с кусочками оливье на пол и сваливает за сигаретами. Мирон догоняет его уже у магазина, насильно пихает в руки куртку, а то на улице нереально холодно, еще и снег задувает так, что через два шага забываешь собственное имя. Они молча покупают сигареты, Мирон берет еще бутылку вермута, хотя дома у них полно алкоголя, но Слава ничего не говорит. — Ваня звал к себе отмечать, — как бы между делом говорит Мирон, когда они идут от лифта к квартире. — Я сказал, что мы останемся дома, но зайдем к ним в гости числа так третьего. Слава кивает. Они примирительно трахаются прямо в коридоре, потом Мирон сбегает в душ, а Слава тащится на кухню. Он запекает в духовке курицу с овощами, отваривает полкастрюли картошки, заранее предвкушая, что они не сожрут даже половины, потом делает сметанник и едва успевает до новогоднего обращения президента. Мирон тянется к нему как к спасательному кругу, привычно обнимает со спины, и в таком положении они смотрят телевизор с выключенным звуком, когда за окном начинают расцветать фейерверки. Слава думает, что романтики такого уровня нежности у него не было даже с Сашей, ох уж эти пидорские еврейские флюиды. Когда он гладит холодные пальцы, сомкнувшиеся на его талии, слушает очаровательный полубред Окси о том, что он никуда не уйдет, то говорит себе, что всё, сейчас точно назад пути нет. Хотя, если честно, ему совсем не хочется куда-то сворачивать. На день рождения Мирон дарит ему билет в Лондон. Так как это сюрприз, то приходится в срочном порядке делать визу, мотаться с документами. По прибытии в чужую страну Слава говорит, что в Англии ему не очень нравится — та же слякоть и херовая погода как в Питере, так зачем платить больше? Потом Мирон показывает ему любимые улочки и дом, в котором вырос, и от щемящей тоски в этих огромных глазах Славе хочется сгрести его в охапку и сделать все, чтобы эту тоску прогнать к чертям собачьим. Когда они возвращаются, то в Питере светит непривычно яркое, теплое солнце. Следующий Новый год они проводят в больнице — у Фаллена обостряется язва и еще куча каких-то попутных болячек, от которых он не может ни встать толком, ни пожрать. Слава сутками сидит в его палате, ржет над твиттером Димы Маликова и пытается всячески поддерживать дух сражения в товарище. Пока они придумывают текст для нового трека «Ежемесячных», Мирон сидит в углу палаты и читает книги, одну за другой, лишь изредка поглядывая и улыбаясь уголками губ. В новогоднюю ночь приходят вообще все — и Антихайп, и окси-табор, и Слава думает, что был неправ год назад, когда думал, что поехал кукухой. Самая нездоровая херня происходит здесь и сейчас. Скажи ему тогда кто-нибудь, что две этих разномастных шайки будут отмечать Новый год в одном помещении, то он бы громко поржал и попросил налить ему еще бухлишка. Сейчас же он наблюдает картину редкую, до того странную, что хочется то ли смеяться, то ли все время на камеру снимать: Замай что-то втирает Рудбою, который его слушает с максимально несчастным лицом, а девушка Фаллена пытается объяснить Порчи на ломаном английском, что такое холодец. Мирон мягко хватает Славу за руку и наклоняется к уху, шепчет какие-то глупости про Газпром и сбывающиеся мечты. Никто на них удивленно не косится, но та простая, невинная мысль о том, что все эти люди в курсе всего, что у них с Оксимироном вообще происходит, витает в воздухе, словно осязаемая — только руку протяни да потрогай. Слава смотрит на Мирона, но поцеловать в открытую не решается, хотя эта шальная идейка то и дело закрадывается в голову. Потом он представляет сначала искривившееся, а потом мерзко ухмыляющееся лицо Фаллена, и наваждение проходит. Все-таки некоторые вещи лучше оставлять в их больничной квартире. Когда Славе исполняется тридцатник, он чувствует себя таким старым, будто по какому-то более правдивому календарю ему стукнуло все шестьдесят. Мирон тихонько ржет над ним, но вслух говорит лишь какие-то дежурные поздравления, потом исчезает на полдня и возвращается с котенком. — Подумал, что Кохе пора обзавестись компанией. Они долго спорят, как назвать маленькое рыжее животное; Мирон предлагает красивые древнегреческие имена из античных трагедий — мол, всегда хотел иметь кого-то в доме с именем Федра, но Слава так сильно ржет, что не может толком возразить. Они целую вечность гуглят список самых популярных имен, перебирают список самых известных серийных убийц, но в итоге называют котенка Пидором. Чтоб красиво и символично. Сестра с матерью приезжают в гости на тридцать третий Славин день рождения. Когда он говорит, неловко топчась на одном месте, что эта квартира, ну, она как бы их с Мироном, в общем, да, они тут живут вдвоем, сестра ржет, обзывая его всякими разными словами прямо при смущающейся матушке. Появляется гостеприимно улыбающийся Мирон и шутит, что, перечисляя, она только что угадала, как зовут их котенка. — Ты уебок и скотина, — честно говорит потом Слава, когда возвращается из аэропорта, куда провожал семейство. Мирон целует его в губы и ухмыляется как последняя сволочь. — Это был самый смешной камин-аут из всех, что я когда-либо видел. Потом они долго трахаются под музыку из «Хотлайн Майами», в который Слава так и не поиграл, и Мирон в очередном приступе нежности говорит, что никуда не уйдет. Еще через три года Антихайп дают самый крупный концерт в Москве. Мирон действительно не уходит.