чем сложнее, тем проще

Как говорил какой-то китайский мудрец, нужно ценить своих друганов, если они без вопросов, а лишь взглянув, могут определить, сколько вам нужно сейчас алкоголя. Слава просыпается от бьющего в глаза света, на полу собственной квартиры; рядом лежит Фаллен с Кохой на животе. Попытка вдохнуть затхлый воздух и пошевелить конечностями вызывают во всем теле такую дикую боль, что Славу скручивает в крендель. В реальность медленно вливаются звуки и тактильные ощущения — такие отвратительные, что лучше бы они не. Пробуждение напоминает сценарий фильма про зомби-апокалипсис, где герою мерещится счастливая жизнь всякий раз, когда он закрывает глаза, а наутро его будят звуки скребущихся в дверь голодных зомби. Слава помнит, что ему тоже снился счастливый сон: там он был дома, в Хабаровске, почему-то очень долго ехал в трамвае за хлебом, помогал сестре с переездом и вообще занимался теми милыми бытовыми радостями, которыми полна жизнь здорового, счастливого человека, если верить рассказам из интернета и книгам Рубиной. Во сне не было Мирона, его злоебучих концертов, квартиры и тошнотворно белых кроссовок. Зато в реальности есть не только все это, но еще и острая головная боль от одних лишь воспоминаний и раздирающая на кусочки тоска. Кто-то особо одаренный на кухне врубает музло непозволительно громко, и лежащий рядом Ваня с недовольным стоном просыпается. Он спихивает Коху, поворачивается на бок к Славе лицом и щурится на свет. Слава чувствует подступающий к горлу ком и думает, что сейчас был бы отличный момент, чтобы что-то сказать, потому что бесполезно уже делать вид, что все в полном поряде. Фаллен, наверное, думает точно так же, ибо в следующую секунду спрашивает совсем как доктор: — Хочешь со мной поговорить о чем-то? Простые фразы порой даются сложнее всего, Слава это знает. Ему честно хочется все рассказать, выложить всю историю с белой квартирой и лысой карлицей — ебаный твин пикс, только альтернативная реальность, где действие происходит в психиатрической палате. Где Лоры Палмер нет, никакое убийство расследовать нет смысла; Слава просто накручивает себя, пора бы давно перестать страдать и мямлить, даже если это нытье не вслух. Источник проблемы — он сам, и это значит, что у него нет никакого права обременять других, ни в чем не повинных людей. Ване он отвечает, что хотел бы поговорить о Солженицыне, а то они так и не договорили вчера в баре. По лицу Фаллена вполне очевидно, что он Славе не верит, но решает не допытываться. В конце концов, они по этой схеме живут уже много лет, ни к чему менять правила. Слава встает с таким трудом, будто пробухал и проспал не ночь, а десять лет, и вот ему почти сорок, кости ломит, а мышцы болят так, что хочется прямо сейчас заказать себе в интернете бионическую оболочку, чтоб больше с прежней не мучиться. Пока он доходит до кухни и встречает там помятое лицо Замая, то вдруг отчетливо понимает, что стало только хуже. В легкие будто залили что-то вязкое и липкое — дышать и передвигаться больно даже физически, хотя причина точно фантомная, Слава знает. У плиты стоит Джигли, втыкает в свой телефон, параллельно варит кофе, а какой-то чувак с растрепанными волосами, которого Слава точно где-то видел, но не помнит имени, приседает Замаю на уши, пытаясь перекричать музыку. Проходит минут двадцать, прежде чем Слава опускается на стул и тяжело вздыхает как старикан после подъема на пятый этаж по крутой лестнице. На самом деле, внутри ощущения такие, будто его с этой самой лестницы кто-то грубо скинул. — Оголтелый пафос, чувак, это и есть настоящая графомания, — слышит он голос Андрея сквозь флер сонливости. На кухне холодно — кто-то недавно открывал окно, по ногам все еще несет сквозняком. Слава думает, что он был неправ, если думал, будто последние семь месяцев он чувствовал себя паршиво. Тогда хотя бы он знал, что делать — заткнуть рот и не страдать как малолетка, а сейчас ситуация совсем стала патовой. Он решает, что для начала нужно заняться тем, что у тебя получается лучше всего, и идет ставить воду для пельменей. К полудню он снова проваливается в сон, а когда просыпается, то квартира опять пустая, только Коха внимательно глядит со спинки кресла. Слава делает все, чего требует ситуация: выпивает анальгин, принимает душ, заворачивается в теплые шмотки и заваривает чай. Клин клином вышибает, устало думает он и включает треки Оксимирона на всю хату, как хотел сделать давно. Слава осушает кружку ровно за одну песню. Мне снится с кровью тетрапак, Я кончу плохо — это факт. Готовьте гроб и катафалк, Средневековый карнавал. Перед глазами стоит лицо Мирона и та гримаса, с которой он провожал уходящего Славу. Вся эта ситуация так вымотала, так избила, что нет сил даже на святое — врать самому себе. Слава думает, что по закону жанра он сейчас должен написать Аутисту с просьбой приехать, а потом не открыть ему дверь. В конце концов он хватает ручку с блокнотом со стола и пишет одну за другой рифмованные строки, почти ничего не исправляя. Как говорится, у поэта проблемы на личном — он конвертирует это в наличку. Мирон пишет ему сам. Слава открывает сообщение от «Аутиста» трясущейся рукой, будто старшеклассница на первой взрослой дискотеке в своей жизни — с нечеловеческим волнением и иррациональной тревогой. От лаконичного «Ты как?» Славу буквально подкидывает на месте. Охуительно, у нас опять милые переписки по смс. Классно. Накатывает очередное осознание: ему от происходящего не просто ебано очень, но еще больно и грустно. Чувство собственной беспомощности прекрасно сочетается с ощущением, будто тебя хорошенько избили, а потом сказали, что любят. Мирон Янович, кажется, сломал ему что-то внутри, когда слишком крепко обнимал со спины. Он отвечает «Иди нахуй» и кладет телефон на стол. Следующее сообщение приходит сразу. Мирон обещает приехать и просит сказать адрес. Слава громко, истерично ржет, и этот смех прокатывается по пустой квартире. Он говорит себе, что в рот ебал весь этот цирк с Окси во главе, что ноги его пидорской не будет в уютной Славиной хатке, что нет у него никакого желания разбираться с чувствами-хуюствами. «Я так хотел принадлежать чему-то большему, чем я», — надрывно орет из колонок. Слава набирает адрес и отправляет, не давая себе шанса передумать. Он договаривается сам с собой считать это не капитуляцией, а временным перемирием. Когда Мирон, наконец, приезжает, Слава успевает обдолбаться настолько, что даже при виде виновника своих страданий не чувствует острой боли в груди. Жестом приглашает войти, что-то глупо шутит про дежавю, на что Мирон никак не реагирует, лишь послушно идет рядом. Ты не ведущий, ты — ведомый. Ага, блять. Они садятся напротив друг друга на шаткие стульчики в кухне, и Слава внимательно вглядывается в лицо Мирона, которое чуть плывет из стороны в сторону. Трава забористая, хорошая прям, жалко, что ее осталось немного — максимум на два прихода хватит. Зато сейчас эффект от нее просто потрясающий — Мирон не бесит, его не хочется ни ударить, ни обнять, вообще никаких чувств не вызывает. Все еще красивый, даже еще более ослепительный, чем тот Окси, образ которого Слава бережно хранил в памяти, на самой дальней полочке. На нем белая рубашка с блестяшками на манжетах, серые спортивки с дурацкими модными подворотами, на правой руке висит какая-то цепочка. В целом Мирон выглядит, пожалуй, лучше, чем полгода назад — круги под глазами теперь не синюшные, болезненные, а слегка коричневые, но почти незаметные. Наверное, Окси догадывается, что Слава обдолбался так, что будь здоров, потому что даже не пытается с ним контактировать, просто молча заваривает им чай, заставляет Славу выпить, пьет сам, снова ставит чайник. От этих монотонных телодвижений кружится голова, но одно-единственное неожиданно выбивает из колеи и заставляет Славу будто вытащить голову из чана с водой — Коха запрыгивает к Мирону на колени, тот принимается так по-хозяйски ее чесать за ушком. И в этом жесте знакомо все, оттого и скручивает внутренности в тугой узел. Реальность опять исчезает на какое-то время. — Нам нужно поговорить, — наконец, произносит Мирон, когда они стоят в гостиной, сверля друг друга взглядом, а Слава находит на полу стакан с пивом и пытается сделать вид, будто не мечтает провалиться под землю. Он уже играл эту пьесу у себя в голове, но сейчас словно забывает все реплики. Главный герой хренов. Благо, голос Окси его слегка отрезвляет; вопрос простой как две копейки: — Что ты ко мне чувствуешь? И Славу будто прорывает. — Размечтался, жидяра. Да нихуя не чувствую. Я как старый солдат, который оставил свои нервные окончания на войне! — он салютует Мирону пивом, но не может с первого раза даже поднести ко рту стакан и сделать глоток, ибо рука заметно трясётся. Ему больно и стыдно за собственные эмоции, бесит невозможность их скрыть глубоко под коркой напускного пофигизма. Мирон смотрит как обычно прямо и внимательно; Слава осознаёт, что сейчас ведёт себя как полнейший придурок, но это ведь лучше, чем начать признаваться в любви. Невыносимо становится, когда Мирон подходит близко — Слава не разрешает себе коснуться его, хотя хочется так сильно, что руки зудят, не позволяет и отойти в сторону. Он к нему не просто привык, от него зависим. — Меня, блять, это бесит, — Слава старается не орать, но голос все равно срывается. — Что только я один страдаю как пятиклассница. Как будто только мне одному это нужно, а ты и так справляешься вроде! Я ведь просто груша в подготовке к Дизастеру, а? — его губы невольно поддевает кривой ухмылкой, и насколько же легче было, если бы Окси тоже засмеялся. Но Мирон смотрит так, будто натурально ждёт от Славы признания. Глаза огромные, губы чуть дрожат, а по скулам ходят желваки. То ли злится, то ли сейчас расплачется. Как же он, блядь, любит это тупое лицо. Душу бы продал, чтобы купить себе смелость и дотронуться, щеки погладить там, провести по скулам. Слава всматривается в это несуразное, искореженное эмоциями лицо, и думает, что зря тратит слова. Очень хочется целоваться и гладить пальцами по щекам как малолетки за гаражами, но потом в голову закрадывается мысль, что преследовала Славу все семь месяцев. — Ты во мне совсем не нуждаешься. На месте меня мог быть кто угодно. — Он тараторит быстро, не давая себе передумать. — Ты мог бы с тем же успехом два месяца валяться с другим ебарем, вон, с Охрой, например! Он жалеет о сказанном почти сразу же, когда видит на лице Мирона тень обиды. Он ведь лучше других знает, что Ваня для него значит, что они друзья и семья; это низко — вот так использовать его имя в споре, который касается, по сути, только их, Славы и Мирона. — Извини, — коротко говорит он. — Но суть ты понял, я думаю. Мирон какое-то время смотрит в пол, и от этих нескольких секунд омерзительной тишины Славе хочется сигануть в окно, лишь бы сбежать от этого разговора. — Почему ты не написал? — Мирон задаёт самый простой вопрос из существующих, прекрасно зная, что ни он, ни Слава ответить на него не смогут. То, что кажется таким легким, на практике оказывается запутанным клубком из мешанины чувств и несделанных поступков. — Я тебя не ненавижу, — зачем-то говорит Слава, и они с Мироном смотрят друг другу в глаза. Антонимами разговаривать куда легче, хотя это путь слабака. Он думает, что вот сейчас нужно бы сгладить углы и разойтись спокойно, оставив хорошее впечатление, они же взрослые мальчики, в конце-то концов. Мирон мягко, но уверенно берет его за руку. Жест такой успокаивающий и родной, что волком выть хочется только сильнее. — Тебя не было семь месяцев, — говорит Слава и чувствует, как начинает задыхаться. — Ты не писал, ты никак не дал понять, что хотя бы имя мое запомнил, уебок. Он осознает, что звучит сейчас как обиженный мальчик, он не позволял себе таких нежностей даже в собственной голове, но сейчас просто не может остановиться и прекратить нести всю эту чушь, надеясь, что Мирон его прервет, заткнет, но тот лишь молча слушает. Ситуация все больше походит на романтическую драму, и Слава спрашивает себя, когда же он превратился в столь тонкую натуру, что позволяет выяснять отношения с жидом на своей же кухне. Гнать бы его сейчас в шею, а не чувственно, совершенно бесстыдно ледяные руки гладить. — Об этом сложно говорить, — наконец, произносит Мирон, и голос его звучит впервые очень неуверенно и глухо. — Я не знаю, что творилось в моей голове все это время, но знаю, что хочу тебя видеть и трогать, говорить с тобой. Хочется рассмеяться, потом обнять, а потом пощечин отвесить, да так, чтобы щеки горели как флаг коммунистов. Да Вы истеричная пиздючка, Слава. — Мне очень жаль, — фраза словно заученная, но Слава точно знает, что далась она жиду с огромным усилием. В конце концов, они оба учили один и тот же сценарий, просто Мирон нашел в себе силы проговорить свои реплики. То ли действие травы опять сказывается, то ли наоборот — Славу отпускает, и он тянется к Мирону будто к божественному спасителю. В голове крутятся тупые нежные фразочки, словно скопированные со стены ванильной педовки, и совершенно идиотские шутейки про Моисея и евреев. Библейская, блядь, отсылка. На деле-то очень хочется обняться. Они стоят так посреди комнаты, наверное, очень долго — Слава понятия не имеет, ибо время будто уходит в отпуск, но сейчас перед глазами есть только одна реальность. В ней Мирон так приятно обвивает Славу за пояс, такой мелкий и теплый, хочется его сжать до хруста в ребрах, чтоб сдавленно хрипел под ухом. Стоит Славе подумать, что все это слишком уж романтично, и надо бы опустить дежурную шутку про мамкоебство или обезьяний хер, как его действительно тянет блевать. Судьба, не иначе. Он нетвердым шагом идет в туалет, а когда возвращается, то видит, что Мирон ждет его на шатающемся стуле в кухне, с Кохой на коленках. На Славяна накатывает такая невыносимая нежность, что, пожалуй, уже никакие шутки про залупу и дерьмо не спасут ситуацию. — Я привез из Лондона кучу классных книг, будем учить с тобой английский, — говорит Мирон. Слава молча смотрит, и впервые в жизни у него, пожалуй, такой вакуум — ни единой связной мысли, которую можно было бы использовать в качестве ответа. — А еще синтезатор дома. Прикольная штука. В комнате стоит такая оглушительная тишина, что слышно, как громко урчит Коха. Мирон просто говорит: — Поехали со мной. Вот именно так — не ко мне, не отсюда, а со мной. Слава хочет ответить: «Совсем я с тобой опидорасился, жидяра», но вместо этого так же просто говорит: — Поехали.